В некотором царстве...

Глава 4 Янт, боями славный

Свое имя янт Славобой получил в четырнадцать весен, выиграв свое первое в жизни сражение. Он до сих пор с гордостью вспоминал иногда победный пир и церемонию его наречения, которая ему предшествовала. Детское, «молочное» имя осталось в прошлом. Он стал взрослым, показал себя достойным наследником по своему отцу. И имя получил полностью ему подходящее.

Война всегда была для Славобоя чем-то привычным и даже родным. Взяв первый потешный деревянный меч в руки, едва научившись ходить, с оружием он больше не расставался. Поднялся до сотника в дружине своего отца: старый янт не допускал никаких послаблений для своего отпрыска; и вместе со своей сотней смог переломить ход сражения, буквально вырвав у недругов победу и укрепившись на их землях. Так что о тяготах ратного дела Славобой знал не понаслышке. Видел увечья, сам терпел боль от ран, переживал гибель товарищей... И все же грохот битвы, лязг мечей и свист стрел был ему как-то понятнее, что ли. Страшно, конечно, и опасно, но когда вот так — два войска сшибаются в смертельной схватке — оно как-то ясно и просто. Вот ты, вот супостат. Ты за правое дело — он злодей. Победишь его — будет тебе слава, да и земли твоих владений расширятся.

Расширение своего удела волновало Славобоя далеко не в последнюю очередь. Еще его дед начал активно собрать вокруг Стольграда земли соседей. Некоторые присоединялись мирно и иногда даже охотно, с другими приходилось повозиться, но так или иначе процесс шел, и дети и внуки присоединенных зачастую уже и не помнили, что когда-то жили иначе, чем под властью янтов.

Отец Славобоя, а после и сам он дело предков продолжили. За плечами нынешнего янта было уже немало славных побед, под копыта коней его дружины ложились все новые и новые угодья, Памятливые в одно перо восхваляли сильного и мудрого правителя — и все шло прекрасно, пока Славобой не пошел войной на южных соседей — родян.

Те поначалу казались добычей, легкой до неприличия: соглядатаи, шнырявшие вдоль раздела обоих наделов, доносили, что у них и ополчения-то как такового нет. На что надеятся, чем живут, как думают обороняться в случае чего — глядельцы лишь пожимали плечами.

Причина видимого благодушия и беспечности соседей выяснилась довольно скоро. Ровно тогда, когда первая сотня славобоевой дружины попросту увязла в отнюдь поначалу не казавшемся непроходимым лесу.

О войне в таком виде, как ее знал янт, у южных дикарей не было ни малейшего представления. Равно как и ни малейшего намерения сразиться с пришлыми в честном прямом бою, как то пристало мужчинам. А вот гнусные подлости вроде внезапных ночных набегов на спящий лагерь, отравления колодцев, забивания собственной скотины — лишь бы врагу не досталось, сыпались на головы дружинников густым дождем.

Немногие это пережили, еще меньше смогли вернуться назад, поведав мрачному как туча янту, что ополчение родянам и не нужно: в случае беды на защиту этого края поднимаются все, кто только может удержать в руках любое подобие оружия.

А дальше дело пошло на принцип.

За прошедшие весны Славобой, к своему изумлению и немалой досаде, успел много нового узнать о войне. О совершенно другой войне. Многому научился. Во многом изменил собственное сердце. Не гнушался теперь и тем, о чем раньше и помыслить-то не мог, не зайдясь омерзением к себе самому. Устрашение, карательные набеги, выжженная земля, на которой уничтожалось под корень все живое, от людей до травы и деревьев — теперь все шло в ход, а любые чувства, порывы сердца и голос совести надежно заслонил собой холодный и кажущийся трезвым расчет: вот цель, вот цена за нее. Цель должна быть достигнута.

Это было просто. Почти как раньше, в нормальной войне: исполни, что надлежит, не щадя ни себя, ни супостата, дойди до конца — и награда не заставит себя ждать.

Все подвластные Славобою земли, казалось, разделили тогда одержимость янта, все сплотились вокруг него, став словно одним целым, с  единой целью и единой направляющей волей.

Но даже в этом единстве находились мерзкие бреши.

Десятника, приближавшегося к нему с посеревшим от ужаса лицом, он запомнил на долгие весны. Поначалу впечатлился даже: в глазах кнота уже будто заранее стояла лютая смерть, но тот упрямо продолжал свой путь, и даже нашел в себе силы произнести слова повинной...

... от которых восхищение мужеством молодца сменилось ледяным ядовитым гневом.

Ладно бы еще случайная оплошность. Недосмотрели, что-то недопоняли, не продумали... Досадные промахи случались, и, хотя виновные в них несли заслуженную кару, в целом это было простительно и даже в чем-то по-человечески понятно. Но прямое, сознательное неподчинение приказу! Измена, едва прикрытая жалким лепетом о том, что «не по-людски» жечь стариков, баб и детей! И это — десятник, и отнюдь не худший, уже узнавший родянскую подлость! Уже терявший товарищей именно из-за таких вот — «слабых и беззащитных», которые при случае дрались наравне с мужиками! Неслыханно!

Первым порывом Славобоя было — казнить немедля. Страшно и люто, так, чтобы всем надолго запомнилось. Выжечь малейшие ростки инакомыслия и слабоволия! Десятник покачнулся от разбившей губы и нос пощечины, но огласить приговор янт так и не успел.

Бросившегося перед ним на колени старика Родима он тоже помнил долгие весны. Равно как и перешедшую к нему от отца историю о неоплатном долге, долге жизни, который их род так ему пока и не вернул. История короткая: кабан, раненый, и потому смертельно опасный, бросившийся на отца Славобоя. И тогда еще молодой кнот, заслонивший его собой. Получил пару страшных ран, которые лекари насилу залатали, и благодарность янта и его потомков.

Жизнь за жизнь — это Славобой понимал ничуть не хуже, чем  другие правила войны. И не исполнить просьбу старика, умолявшего пощадить непутевого сына, не мог.