В теле злейших врагов

Глава 3

Все детство проходило в играх на свежем воздухе.

Мы с братом были отличной командой. Несмотря на его семнадцатилетний возраст, он всегда играл со мной, стоило только попросить. Больше всего нам нравилось искать сокровища. Отец прятал домашние безделушки по всему двору, а мы составляли карту и пытались найти клад. Иногда папа нарушал правила и прятал клад в лесу. Сама туда я не ходила. Сережа рассказывал мне, как среди густой травы находили дохлых белок и собак, как ночью оттуда был слышен вой волков, как из-за толстых столбов появлялись монстры и затаскивали детей в чащу. Поэтому в лес мы ходили вдвоем. За нарушение правил папа получал от меня ложкой по лбу. Я всегда била легко, чтобы не причинить боль, но папа так кричал, что у меня закладывало уши. Мама говорила, что ее муж — замечательный актер.

А еще мне нравилось перепрыгивать через ковер. На кухне, у самого входа, находился подвал, а сверху лежал любимый мамин ковер с красными узорами. «Бесполезная вещь, — всегда кричал отец, — вот пойдешь в ночную смену, я его уберу, да подальше, чтобы он на глаза мне не попадался». Я поддерживала маму. Ковер мне нравился, но еще больше мне нравилось прыгать через небольшой бугорок воздуха. Наступила на бугорок — проиграла, перепрыгнула — выиграла. Я изучила на нем все линии. Когда мама готовила манку, — а я ее просто не переваривала, — от безысходности приходилось прятать лицо и закрывать нос, чтобы, не дай бог, не учуять запах.

Зато мне нравилось помогать готовить борщ. Он у мамы получался самым вкусным! Густой, наваристый, с мясом и капустой. А капусту я любила. Особенно воровать на огороде бабы Шуры свежие листья и тихо грызть их в кустах малины. Мама всегда поручала мне самую ответственную работу — резать лук. Лук я тоже не любила, но резала, ведь мне доверяют. Изревусь вся, но порежу. Запах свежесваренного маминого борща был лучшим запахом на свете. Я всегда сначала выедала гущу, потом запивала юшкой, а напоследок доедала мясо, потому что так вкуснее.

Мама любила заваривать травяные чаи и поить ими всю семью. «Полезно для организма» — говорила она. И я вынесла урок, что все, что гладкое — полезное. Пару дней назад она принесла от соседки мать-и-мачеху и тут же решила испытать ее лечебные свойства. Заварила в любимом чайничке, поставила на видное место и два дня не могла найти — в кухне было такое огромное количество банок, судочков, коробочек и пакетов, что любое видное место терялось из глаз, стоило отнять руку от поставленного на него предмета. Нашелся чайник у хлебницы в окружении пачки чая, пакетика с сухофруктами, сахарницы и двух недавно принесенных кульков с другими травами. Мама у меня слегка забывчивая, но Сережа говорил, что она просто много думает о работе.

На десерт наша семья любила есть блины. Всю ответственность в приготовлении я доверяла маме. Она мастер своего дела. Яйца мы покупали у бабы Шуры. Как говорила мама: «у нее яйца крупные и домашние». Баба Шура жила напротив нашего дома, и, чтобы дойти к ней, нужно было всего лишь пройти через маленький участок огорода по каменной дорожке. Територии отделял голубой колодец с рисунком солнышка и пушистые кусты роз.

Иногда, если я поспевала, мне поручали собрать их из курятника. Это мне было по душе. Собрать яйца и покормить кур не такое уж и сложное дело, но загвоздка была в том, что я боялась петухов. Стоило мне войти в сарай, как на меня нападал петух, намереваясь клюнуть. Положение спасала баба Шура, выплескивая на птицу воду из ведра, отчего тот мимолетно уносился в сарай к своим курицам. На такой случай рядом с калиткой у нее в припасе стояло несколько ведер.

Как-то раз — а этот случай мне запомнился особенно, — в момент, когда на меня бежал петух, к бабе Шуре пришла соседка. Я бегала от него с яйцами в сарафане, не в силах от страха позвать на помощь. Наша догонялка продолжалась больше пяти минут. Я наматывала круги вокруг сарая, придерживая тяжело добытые яйца, чтобы ни одно не уронить. И в момент, когда глупый петух наконец сдался, я поскользнулась на гусином помете и упала прямиком животом на добычу.

Сережа с меня смеялся больше недели. Несмотря на всего его шутки, он стал моим самым близким человеком. Мама говорила, что Сережа недалеко от меня ушел. Я растолковала это по-своему: брат был взрослым ребенком.

Кухня в доме выбивалась из общей картины. Она словно телепортировалась из старого советского дома — я по телевизору видела. Папа говорил, что это все моя бабушка натворила, пока в Киев не уехала. И когда мамы не было рядом, он облегченно выдыхал и добавлял: «с трудом избавился. Три года всего прожила, а срач наделала на целый век вперед». Что такое «срач» я не понимала, но узнала, что привычка у мамы оставлять недозревшие фрукты на подоконнике — тоже от бабушки. Киви, бананы или хурма лежали выложенными в ряд — в зависимости от сезона. Иногда хурма дозревала раньше, и над ней начинали парить крошечные мошки.

После тяжелого рабочего дня все собирались в гостиной у телевизора и смотрели новости. Новости мне не особо нравилось, поэтому я сидела рядом на коврике и лепила из пластилина.

А еще мне нравилось играть в магазин с моим плюшевым медведем. Тем самым медведем, который встречал меня у окна. Я скрывала с дерева листья и представляла, что это деньги, делала из песка куличики, а из пластилина — фрукты и овощи. Мишка был моим частым покупателем, и всегда набирал продуктов на кругленькую сумму. По приходу с работы, если у папы было плохое настроение, он ругал меня за оборванные деревья. Поэтому в скором времени наш магазин закрылся.

В сад меня не отправляли. Все свое время я проводила с Сережей, пока родители зарабатывали деньги. Это я стала понимать с малого возраста. Работа для взрослых — это подъем в семь утра.
За высоким серым забором я могла делать все, что пожелаю, и ходить куда глаза глядят. Кроме гаража брата. Вход туда был строго-настрого запрещен, «и заруби себе на носу». Я часто пыталась проникнуть внутрь обманом. По пятницам к Сереже в гости приходили друзья. Я видела, как они здоровались на пороге, улыбались мне и уходили в гараж. Меня это злило. Ведь почему-то им можно было заходить, а мне — нет.
 Большей несправедливости я еще не видела.