В терновый куст

Размер шрифта: - +

II

      После того случая несколько месяцев не происходило, на первый взгляд, ничего, что могло бы состоять в связи с тем мимолетным визитом миссис Дроуэлл. Проведя с Ирвингом еще пару недель до его окончательной поправки, я вернулся к жене, чтобы вновь потеряться в очаровании семейной жизни по меньшей мере до мая. 
      Сейчас я с каким-то остервенением продираюсь сквозь все драгоценные мне воспоминания, какие одно время я пытался забыть навсегда, лишь бы смягчить боль — что о моем друге, что о жене. Они вдвоем покинули меня. Теперь, один, я вновь возвращаюсь к их светлым образам, чтобы навсегда запечатлеть в этой рукописи, которую я ни за что не продам журналам или газетам. Нет, она будет моей и только моей.
      С болью я вспоминаю, как моя жена не могла переносить цветения черемухи и яблони в мае, и потому уезжала на два месяца либо к своей родне на север, в Шотландию, куда весна еще не добиралась, либо в Италию, где в права вступало уже лето. В первую нашу совместную весну 89-го мы устроили себе запоздалое свадебное путешествие по югу Франции, так что я оставался в неведении о ее недомогании и до сих пор уверяю себя в том, что направлением и целью нашей тогдашней поездки было именно провести время наедине, а не бегство от цветения. В мае 90-го же она призналась мне в своем недуге, и я отправил ее в Италию в сопровождении тетки и подруги.
      Весь вечер и последующий день после ее отъезда я упоенно предавался безделью, поедая заранее приготовленные мне обеды и ланчи, а когда на третий день я так и не дождался завтрака в постель и мне пришлось самому варить себе яйцо, я спасся бегством. Поезд домчал меня до Лондона, но идти на квартиру к моему другу я не намеревался: едва ли вид рыскающих по заплесневелому буфету тараканов унял бы мой голод.
      Кабачок, который я избрал своим пристанищем, впору было бы окрестить «сомнительным», и то легко сказано. Вечерело, стягивалась самая разношерстная публика, девицы спустились с верхних этажей и теперь прохаживались, сверкая гнилыми зубками, стаканы и игральные кости отстукивали по грубым столешницам набирающий обороты ритм, на подмостках прибирали для грядущего перфоманса, о котором возвещала блеклая афишка на входе. Впрочем, здешняя публика с куда большим энтузиазмом сама же и устраивала себе потеху ежедневными пьянками, драками, скандалами и прочими экспрессивными проявлениями слабостей человеческой натуры. Местечко пользовалось дурной репутацией и большим оборотом посетителей преимущественно маргинального толка, но я чувствовал себя преотлично наедине с отменным ростбифом и капустным пирогом. Хозяин (за которым даже в полицейских отчетах числилось лишь имя безо всякой фамилии) встретил меня радушно, мы кивнули друг другу, как старые знакомцы, не испытав необходимости перекинуться и парой пустых фраз. Мы уже лет семь как были на короткой ноге (с тех пор, как я помог ему разобраться с нерегулярностью поставок пива), я получал бесплатную пинту в качестве комплимента и лакомый кусочек информации по мере необходимости.
      Нынче я нуждался лишь в добротном ужине. Я не собирался расспрашивать об Ирвинге, пусть хозяин, вне сомнений, был прекрасно осведомлен о положении моего друга, как и о делах каждого в этом городе, — таков был чудесный талант моего проверенного осведомителя: знать все обо всех в Лондоне. От злоупотребления подобным знакомством удерживала гордость и представления о категории семейных дел, в которые не впутывают посторонних. К тому же за десять лет дружбы с Ирвингом я все же стяжал право быть тем единственным поверенным, который понимает противоречивую натуру этого человека, как никто другой, полно и глубоко, и справляться у трактирщика о том, о чем я впервую очередь должен был быть осведомлен, означало бы поражение на всех фронтах. 
      Закусывая капустным пирогом, я признался себе, что, быть может, потому я все же сначала заглянул в этот кабак, а не поехал сразу на нашу квартиру. В прошлый раз мы расстались при обстоятельствах злосчастных; оттого перспектива встречи с моим другом меня не только радовала, но и тяготила — и это выливалось в мою нерешительность, с которой я задержался в кабачке на целых четыре часа.
      Народу прибывало, становилось шумно, а от дымных и винных паров начало с непривычки давить виски — я разделался с этим, потребовав себе виски, выпив, набравшись решимости уходить — но буквально в дверях я столкнулся с одним своим старым приятелем. Сейчас я думаю, пусть проклят будет тот наивкуснейший кролик, который предотвратил мой своевременный уход, — иначе бы я не встретил Элорна Ховарта, который вновь втянул нас в ту дикую историю, которой, не придав в феврале внимания визиту миссис Лив Дроуэлл, мы почти что избежали.
      Элорн Ховарт не мог похвастать особо знатным происхождением, но тем не менее уже много лет крутился в довольно высоких кругах. Как сплетничали, это столь легко удавалось ему, потому что давным-давно он крайне удачно породнился с каким-то влиятельным лордом (причем через то ли сестру, то ли еще какую родственницу на выданье — сам он до сих пор оставался холост). Несмотря на то, что душком провинциального сквайра от него разило за милю, Ховарт по натуре был своего рода звездой — его все знали, восхищались, надумывали ему сотни грехов и интрижек, а он хамел, наглел и сиял. Пожалуй, эти качества помогли ему выжить среди потомственных пэров и не чувствовать себя человеком второго сорта, как бы свет его к этому ни принуждал.
      Одним из этапов его восхождения на политическую орбиту было участие в дипломатической миссии в Трансваале* — там-то и состоялось наше знакомство, кратковременное, но достаточно яркое для того, чтобы вот спустя одиннадцать лет он окликнул меня в сумрачном полуподвальном помещении захудалого кабачка. Выбраться мне удалось только три часа спустя, оценив всю коллекцию запыленных вин (впрочем, вру, не только вин: удивительно, но я точно помню, как на нашем столике за эти три часа постепенно сорганизовался целый хоровод бутылок из-под джина, бренди, виски, коньяка и даже, кажется, русской водки).
      — Брайтон, черта с два! — вскричал Ховарт, только меня завидев. — Сколько лет, дружище, сколько зим?
      Ховарт был из таких людей, которые, стоит им провести с человеком более часа, спокойно переходят на «дружище» и похлопывания по плечу. А так как мы провели с ним бок о бок не час и не два на безжизненных равнинах Южной Африки по соседству с отстрелянными мною настырными бурами не самых дружественных намерений, то его апелляция к своеобразному товариществу не была лишена оснований.
      — Все так и подставляете грудь под пули во имя славы нашей державы, а, капитан? — любопытствовал Ховарт и без тени интереса; отвечал я соответствующе, не растрачиваясь на подробности:
      — Списан по ранению.
      Ховарт запутался, из какой бутылки доливать и какую эмоцию растрачивать на мое сообщение, я же пожал плечами:
      — Мне еще повезло.
      Молчание подпиталось возлиянием в мрачном торжестве успешной жизни единиц над неудачливой смертью тысяч.
       — И как давно Британия лишилась лучшего своего воина? — присвистнул Ховарт совершенно безрадостно.
      Не лесть, а откровенную издевку я запил чем-то крепким и горьким:
      — Десять лет.
      — Ба! — не унимался Ховарт и зачем-то пустился в расспросы: — О, бросьте, Брайтон, — огорченно поджал он губы, — я помню, как вы провели меня, словно Моисей, через ту пустыню, охраняя мою гражданскую шкуру от покушений дикарей. Справились вы превосходно, когда мы расстались, я был уверен, что этот пылкий юноша (чье мужество выдает его горящий взгляд, а вовсе не жалкие усики) получит повышение и сделает блестящую карьеру, и, возможно, лет через десять мы встретимся на параде или светском приеме, дабы размусоливать о подробностях ваших подвигов. А вместо этого я встречаю вас просиживающим штаны в каком-то дрянном кабаке!
      Он расхохотался, хлопнув меня по плечу, а я пробурчал себе под нос:
      — Вас-то, Ховарт, я тоже встречаю в каком-то дрянном кабаке…
      Как он воскресил в памяти «пылкого юношу с жалкими усиками», так перед моим взором стоял крепкий бородач в самом расцвете сил, с грубыми руками и плохо повязанным галстуком. Вряд ли он был умен, скорее смекалист, охоч молоть языком несусветную чушь, но при этом вполне свойский. Пожалуй, то, что я с особым усердием протаскивал его через ту пустыню, сложилось из его отношения к нам, простым солдатам — безо всякого чванства, присущего заезжим чинушам. Однако спустя еще десяток лет его простота отдавала пустотой, взгляд потускнел и бегал потерянно, в движениях, с которыми он поднимал и опускал стакан, проглядывала обреченность. Человек, который когда-то не дал воли страху перед кочевниками, что перестреляли половину его сослуживцев и неоднократно пытались проделать то же с ним, выглядел потерянным и загнанным в угол сейчас, в мирное сытое время, не на враждебной чужбине, а в самом центре столицы. Правда вот, не в привычной ему ресторации или за чаем у члена палаты общин, а в каком-то дрянном кабаке… За разговором со мной, незначительным отголоском мимолетного прошлого.
      И он ведь болтал и болтал:
      —…невероятная встреча… И потом, — он перегнулся ко мне через стол и подмигнул: — Вы же не столичный хлыщ, не так ли, Брайтон?
      — Сам я из Эссекса, Молдон. Недавно перебрался под Коррингем — мы с женой решили…
      — О, так вы молодожен, Брайтон? Надобно тост…
      — Уже два года как, — позволил я себе довольную ухмылку, — до этого же крутился в Лондоне.
      — «Коптился», Брайтон, следует говорить «коптился»! — вскричал Ховарт, радуясь пришедшему тосту. — Гнить — это у нас, на болотах Девона. Был там совсем недавно, у кузины… — он чуть запнулся и слабо усмехнулся, доканчивая громко: — И нахожу, что лондонская гарь мне уже милее запашка родной трясины.
      — Мне хватило восьми лет, благодарю покорно, — хмыкнул я.
      — Но позвольте, что же вы делали в Лондоне, если, говорите, у вас в Эссексе…
      — Служил в полиции, — коротко ответил я.
      — Так вы, сударь мой, из фараонов, значится!.. — заголосил Ховарт, разражаясь надсадным гоготом. Речь его, несмотря на положение, с головой выдавала его невысокое происхождение, но он давно признал в себе не только этот недостаток, но и собственное перед ним бессилие, а потому не стеснялся ни капли, даже напротив, напирал на словечки подобного сорта. — Все же горбатитесь на государственной службе?
      — Мне хватило трех лет, — я выдавил улыбку, пусть что Ховарту, что мне было все равно до искренности нашего рваного хмельного разговора.
      Я с чистой совестью умолчал, что лично я службой не пресыщался, а напротив, после вынужденного ухода из армии, вцепился в эту возможность намертво — как мне казалось. Когда через три года меня со всей любезностью и уважением к заслугам вышвырнули, спасение пришло от последнего человека, склонного к альтруизму — от Ирвинга, которого я тогда еще едва ли мог назвать приятелем, не то что другом.
      — Потом же я решил, что с меня хватит, — оскалился я, — довольно держать собственные амбиции и способности передавать на усмотрение комиссара, — откинувшись на расцарапанную спинку хромоногого стула, я заключил с мерзким пафосом: — Я начал свое дело.
      — Какое же? — Ховарт совсем потерял интерес и загляделся на что-то через плечо.
Пусть скромность уже сгробила меня, уперев мои локти на стол, а лицо спрятав в кружке, я все же не смог оставить Ховарта пребывать в уверенности, что я открыл бакалейную лавку:
      — Бюро расследований, — молвил я хладнокровно. После паузы присовокупил: — Частный сыск.
      Элорн Ховарт напился изрядно. Непрестанно приглаживал волосы, косил глаза, жестикулировал энергично и дергано. Но на секунду он сфокусировал на мне тяжелый осознанный взгляд, пока губы под бородой расползались безжизненной улыбкой.
      — Так вы — великий детектив, а, Брайтон?
      Я пожал плечами, скрывая настороженность:
      — Я уже отошел от дел — собственно, с женитьбой…
      — Ох, ну конечно же, какая порядочная женщина потерпит, чтобы ее муж ежедневно после завтрака и до пятичасового чая вместо того, чтобы почитывать газету на веранде, распутывал кровавые убийства!.. 
      — Просмотр газет — непременный этап в деятельности частного сыщика, Ховарт!
      — На которого вы похожи в самую последнюю очередь, Брайтон! — возвращаясь в былое веселье, хмыкнул Ховарт. — О, если вы на кого и похожи, так это на кота, которого исправно откармливают лучшей сметаной. Признайтесь, это прекрасно, когда повезло с женитьбой, а? — он шутливо пихнул меня локтем, а я же был слишком доволен и немного смущен, чтобы как-то противиться этому уже чересчур бесцеремонному жесту.
      — А я бы подкинул какому великому детективу задачку!.. — осклабился Ховарт, игриво поцокивая языком. — Я бы поведал такое, от чего волосы дыбом встанут даже у архиепископа Кентерберийского!.. Ох, даже он не принял бы нас на исповедь…
      Лицо Ховарта — мордочка хорька — морщилось в широкой улыбке, но сам он как-то потускнел, подлил себе, подумав, и мне, и продолжил молчать. Я, в глубине души истосковавшийся по будоражащим кровь историям клиентов, которые непременно обращались в поразительные приключения, оживился и приготовился слушать. Ховарт, кажется, уже жалел, куда завел разговор, из чего я сделал вывод, что неприятность у него случилась в кругу семейном, к которому, как известно, не подпускают на милю.
      — Исповедь? — подразнил я его. — Звучит, будто вы намерены предложить мне сценарий в духе трагедий Шекспира! А ведь самое необычное и захватывающее имеет привычку выходить из совершенно обыденных вещей. Люди зачастую и не подозревают, в какой опасности находятся, ведь зло имеет дурную манеру подкрадываться исподволь.
Ховарт качнулся на стуле:
      — Хорошо, что вы отошли от дел, Брайтон — я с удовольствием приукрашиваю, вы принимаете за чистую монету, ожидая, что я обрисую вам сейчас готический роман, но ничего подобного, увольте, мир наш банален и скучен, а зло посредственно и зачастую проявляется в том, что в ботинке дырка, а сосед засорил ваш водосток. С мелочным раздражением не обратишься в полицию, с глупой обидой не придешь в сыскное агентство. Семейное дело — это сугубо личное, и разобраться в нем не дано человеку постороннему. Ведь все равно не поймешь чужого горя, которое с виду и не горе вовсе, а все, вроде бы, так и живут…
      Ховарт пожал плечами, на что я пару раз кивнул, лишь бы заверить в своей лояльности — очевидно было, что на сердце у моего собеседника лежит нечто, от чего он жаждет избавиться, но убежденность в незначительности проблемы, гордость и закрытые наглухо семейные ставни препятствовали естественному желанию облегчить душу. Я боялся вспугнуть его откровенность. Не то чтобы я был охоч до чужих сокровенных тайн, но профессиональная привычка обратила меня в слух.
      —…Ничего особенного, Брайтон, — уверял меня Ховарт, — ничего особенного. В этом-то вся соль. Вот был я недавно… Ну, как недавно, в конце апреля, в доме своей кузины… А, нет, лучше начну с начала, — Ховарт уселся поудобнее, в безнадежном жесте подпер подбородок рукою и налил до краев и себе, и мне. — Мою кузину в свое время выдали замуж… Я выдал ее замуж… Я тогда был молод, едва ли старше вас в нашу с вами встречу, лет двадцать, пожалуй, мне было, когда дядя мой почил, и я оказался во главе нашего большого семейства. И вот, случилась там необходимость выдать мою кузину замуж. Что примечательно, жених нашелся почти сразу же, и вот, выскочила, да, именно выскочила она за одного лорда, который тогда был вдовец, вот и искал себе молодую супругу. Давно, четверть века уж будет, и как полагается, жизнь ее совершенно изменилась. Ну, а как же — провинциальная девочка да за важной птицей из древнейшего рода, с собаками и лошадьми, поместьем и прислугой, все как причитается… Только вот вся эта роскошь куда-то делась буквально за несколько лет после замужества Аманды, ибо муж ее вздумал уйти в совершенное затворничество, и всю семью за собою увлек. А ведь когда играли свадьбу, столько сплетен грязных распускали против моей бедной кузины: что-де околдовала она денежный мешок, главу рода, чье имя было у всех на устах, с трепетом, не иначе. Мы-то тогда полагали, что Аманде, особе не самого высокого происхождения, баснословно повезло, раз джентльмен столь знатного рода положил на нее глаз и ввел в свой дом. А дом… Что же, у каждого свои причуды, но у членов этого семейства в каждом шкафу по паре скелетов, а шкафов не сосчитать, ведь дом-то огромный!.. — Ховарт помолчал, механически поглаживая бороду, а и без того узкие его глаза уже совершенно заплыли винной поволокой. — Так вот, они были счастливыми и богатыми, но долго еще пускали слухи, что это она, неравная лорду, принесла в их дом несчастье: стоило ей войти туда, так до сих пор, вот уже четверть века, как ни разу она оттуда и не вышла, как и всякий член семьи — старый лорд просто-напросто запер их там вместе с собой, и если бы я как родственник хозяйки не навещал их каждый год, можно было бы думать (так, кстати, в окрестных деревнях и судачат), что все они там уже давным-давно заживо погребены. В этом есть своя правда.
      Ховарт замолчал надолго, и я уже подумал, что он уснул (сам засыпал, и окончательно впасть в дремоту мне не давали характерные звуки, издаваемые человеком, у которого заложен нос). Но все же мой сотрапезник (а, что там, мы оба были в такой кондиции, в которой честнее будет сказать «собутыльник»), упившись тоскливым молчанием, перешел на совсем глухой и безнадежный тон:
      — Я наведываюсь к ним время от времени. И раз от разу я вырываюсь оттуда как из могилы. За все то время, как Аманда живет там, она ни разу не выезжала. С замужеством жизнь Аманды навсегда изменилась, заглохла. Моя в этом вина, моя… А она не понимает. Или понимает и прощает. Прощает ли?.. — Ховарт взял стакан, поглядел в темную гладь, но отставил, вздохнул, подпер ладонями щеки. И только на этих словах, совершенно не пригодных для ушей первого встречного (коим я, несмотря на иллюзию нашего знакомства, несомненно являлся), мне пришло в голову, что изначальной целью Элорна Ховарта было напиться. Причем неважно с кем. Осознание того, что на месте меня мог быть любой другой, даже швейцар, несколько коробило, но я уже слишком осоловел, чтобы покинуть моего приятеля, который заплетающимся языком все бубнил и бубнил: — Сначала она точно не понимала, а потом перешла к раздражению, от раздражения — к ненависти. Все сидит там безвылазно вместе со всем семейством, а их же толпа целая, чего только стоят три… то есть, два хозяйских сынка, один уже обжился своим семейством, да у самой Аманды дочка, девица на выданье… Да только кто этого зверька за себя возьмет… Только до денег охочий. А Кристофер, Кристофер! — даже сквозь хмельную пелену глаза Ховарта сверкнули в столь сильном чувстве, что мне стало не по себе: он исходил злобой, произнося одно лишь имя. Отдышавшись, вдруг жалобно протянул, хватая меня за локоть: — Знаете, Брайтон, у нас всегда семейство было большое, родных сестер у меня предостаточно, младшие братья, а еще и кузин целый выводок, и с большими семьями всегда сложно, слишком много переплетено да понамешано всякого, но в той семье, где угораздило оказаться моей Аманде, есть нечто, что мне совершенно не нравится. Я даже не могу объяснить, почему. Может быть, потому, что ее муж с февраля болен чахоткой? Две недели назад он уже почти не вставал. Еще пара недель и то, в каком состоянии он был по апрелю, однозначно подводит к тому, что еще пара дней (представляете, Манди сама так мне и пишет), и он прикажет долго жить. Хотя, не таким домочадцам, каких он запер в золотой клети. Эти коршуны слетятся на наследство… О, они будут радоваться свободе — ведь он держит их всех в такой узде, этот всесильный Корнелиус Дроуэлл, что даже…
      — Как-как вы сказали? — из всего потока этих слов, который Ховарт выплескивал на меня уже не совсем четкой речью, у меня в мозгу как будто что-то щелкнуло на упомянутую фамилию.
      — Говорю, что держит их в узде, старый черт…
      — Имя их, имя?
      — Дроуэллы, Брайтон, Дроуэллы. А что?.. Так, о чем бишь я…
      И, как это часто бывает у не совсем трезвых людей, Ховарта качнуло в тему, совершенно противоположную семейным неурядицам его кузины. Посидев еще немного, я оценил ситуацию и понял, что единственное, что я могу сделать — это встать сейчас и, сохраняя вид джентльмена, добраться до места, где можно достойно принять горизонтальное положение, что я и предпринял.

Вечер 15 мая 1890, Элорн Ховарт
      Молодчина Брайтон весь светится от счастья. От счастья и от количества принятого спирта. И слава Богу, пусть светится. Я оговорился, потерял голову… Теряю голову. Но лучше это произойдет в присутствии человека, который не вспоминал обо мне десять лет и еще столько же и не вспомнит, чем перед тем, кто будет потом припоминать мне это до конца жизни. Брайтону нет и никогда не было дела до того, что у Корнелиуса Дроуэлла было три сына, три, а не два. Что моей Аманде пришлось туго, как только она вошла в этот проклятый дом. Что это я ее подвел. Под венец, – думал. А получилось – под могильную плиту. 
      Зима, сумасшедшая зима, только двадцать пять лет назад. Еле-еле состряпали свадьбу. Если бы не участие Кристофера, ничего бы не вышло. Бесчестное участие. Участие самого низкого подлеца – так воспользоваться падением женщины! Спасти ее от позора, нажившись на тайне ее репутации. Наверное, от терзаний совести он так быстро нашел применение всей полученной с глупости Аманды выручки и укатил в Штаты. Хотя сомневаюсь, что у этого мерзавца когда-то была совесть. Выдать дурочку Аманду этому законсервированному старикану было непросто, да. Может быть, обошлось без сопротивления с ее стороны потому, что она и не подозревала, что идет за старшего брата... мечтая о младшем. Да, Кристофер тогда помог нам безмерно. Пусть он открыто враждует с братом, всегда враждовал, но влияние он на него имеет колоссальное. По крайней мере, тогда-то, в марте, свадьбу отыграли, совершили невозможное: пристроили провинциальную простушку потомку герцогов Девона. Сколько я сидел с Манди по вечерам, обучал говорить и ходить, опускать бесстыжие глаза, прикидываться достойной леди… Повезло, что такие, как Корнелиус – полнейшие профаны по сердечной части. Ему нужно было отвлечься. Найти скорее мать для новорожденного. Конечно, у Аманды чуть помешательства не случилось от жестких устоев семейства Дроуэллов – она разочаровалась тут же. Она ожидала шикарных выездов в свет и больших охот, а получила полную зависимость от сухого и до мозга костей практичного Корнелиуса. Она ожидала смотреть в другие глаза пред алтарем, другому твердить заветное «да», и мы сыграли на этом ожидании. Бесчестно. Подло. Низко. Но я не смею жаловаться. Где бы я был без имени Дроуэллов – пас бы овец на клочке наследственной земли. И Аманда стояла бы рядом босая с огрубевшими от стирки руками. Ничего, ей тоже не на что жаловаться. Она – леди Дроуэлл, вот уже четверть века как леди Дроуэлл. Пусть она не живет – существует. Тешит себя воспоминаниями о разнузданной и такой неосмотрительной юности. В конце концов, она сама виновата. Нагулялась. Сама виновата. Последнее развлечение ее ждало первым летом замужества – семейная драма, которая произошла с Энтони. Аманда-то развлекалась, а мне вот было не до шуток. 
      Не то чтобы мы с Энтони были дружны. Приятели, знакомцы... Да и кто в те времена не считал своим долгом заручиться связью с Дроуэллами? Обретались мы с ним в одних и тех же местах сомнительного назначения, я – по долгу репутации, он – прогуливая занятия. Я был старше его на два года, и хоть круг наших интересов по молодости был схож, но до замужества Аманды разве меня интересовал этот заносчивый нахал? Только как конкурент на поприще любовных побед?.. Смешно. Хотя, надо отдать ему должное, он всегда был неотразим. Кто знает, каким бы он был сейчас, в зрелости?.. Уже не мне судить. В любом случае, в интересы Энтони не входило иметь мачеху, младше его на год! Сначала мы сблизились на почве возникшей родственной связи через Аманду, и тут же стали ссориться из-за моей дурочки. Он терпеть ее не мог. Он был в этом деле парень не промах: всегда знал толк в девушках. «И эта дура будет верховодить в моем доме?!» – вот как он фыркал. Конечно, он же любил свою мать. Совершенно сорвался, как только узнал о ее смерти. Бросился во все то, во что бросаются от отчаянья. Он никогда не был пай-мальчиком. О его похождениях гремела слава далеко за пределами университета – ясное дело, ведь на славу он зарабатывал за его стенами. Энтони делал себе репутацию на самых грязных сплетнях – и грязь эта стекала с него как с гуся вода. Остаётся только восхититься, как этого желторотого птенца, совершенно не приспособленного к жизни, Корнелиус сумел пристроить к кормушке при правительстве Индии. Не иначе как сослал куда подальше вконец оборзевшего наследника - так, чтобы протрезвел на чужбине и приучился хоть к какой-никакой самостоятельности. Аманда тогда упивалась той драмой, и пусть распустить те события на сплетни ей так и не позволили, она успела растрепать некоторые подробности и мне - по ее словам, подобные кардинальные меры Корнелиус принял после какой-то жуткой ссоры, которую спровоцировал Энтони, в июне того же года вернувшись домой после учебы. Ну, зная Энтони и его изобретательность в подкладывании свиней... А если учесть особые восторги Аманды, то можно предположить, что, а точнее, кто именно стал причиной разлада отца и сына - тех, кто всю жизнь друг в друге души не чаял. Что же, Энтони устроил скандал - ему устроили добровольно-принудительное изгнание в тепленькое местечко при правительстве Индии, чтоб дурь из головы выбить.
Хорошая легенда, которую сжевала благодарная общественность (и при случае может перемолоть и сейчас), если забыть, что через четыре месяца после начала его якобы командировки я встретил его в какой-то дыре в Лондоне: неунывающего, гордого, беспомощного, но до чертиков довольного собой. А спустя три года говорили, что он скончался от лихорадки на берегах Ганга, и с тех пор никто не вспоминал о нем... И зря я вспомнил. 
       Наверное, ему просто не повезло.
      Не позавидуешь человеку, которому не пришлось умирать, чтобы перестать существовать для собственной семьи. Хотя, конечно, умереть ему все-таки пришлось… 

      По крайней мере, судя по всему, у него не было никаких оснований оставаться в живых.



Чарр

Отредактировано: 22.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: