В терновый куст

Размер шрифта: - +

III

      Когда я сдвинул свое разбухшее, вялое тело со стула, стрелки часов уже почти соединились в устремлении к двенадцати, за мутным окошком, несмотря на весеннюю пору, было уже совсем темно, а ноги мои вдруг стали не прочь станцевать тарантеллу. По случаю расстроенная скрипка наигрывала какой-то незамысловатый мотив, под который на подмостках человек в странном одеянии (фиолетовый фрак, чей хвост вместо ласточкиного напоминал фазаний — так был растерзан на множество лоскутов) совершал странные действия. Десятки осоловелых глаз увлеченно наблюдали следующий перфоманс: только что артист, изображая из себя франтоватого посетителя летнего кафе, взял с подноса ассистентки горящий тряпичный ком и проглотил. Промокнул губы салфеткой, беспечно улыбнулся и выпустил из ноздрей струю дыма. Поперхнулся, закашлялся, постепенно меняясь в лице от красноты до синевы, картинно схватился за шею, еще больше затягивая заляпанное жабо, и выдал такую жуткую гримасу, что кто-то особенно впечатлительный с галереи запищал. Зал по большей части гоготал. Страдания на сцене обернулись тем, что из перекошенного рта вырвался сдавленный крик, а вместе с ним… живая канарейка.
      Из зрителей же вырвались возгласы, кто-то сподобился на бурные, но непродолжительные аплодисменты.
      Как часто говорил мне Ирвинг, публика в кабаках (что стекается с улиц) куда более притязательна, нежели светская. Благочинные леди и джентльмены добросовестно платят за билет и высиживают два отделения с антрактом, смиренно принимая самое ничтожное надувательство за сложнейший трюк. Жизни их настолько скучны и рафинированы, что даже банальность типа кролика из шляпы кажется им подлинной магией. Представители же низов каждый день свидетельствуют вещи страшные и грязные, глаз их привычен к тому, что шокирует любого добропорядочного господина до обморока. А потому, чтобы подивить бедняков, требуется особенно изощренное воображение и полнейшее отсутствие инстинкта самосохранения: риск, риск, голый риск без страховки — вот что восхищает голытьбу.
      Сегодняшний артист определенно практиковал такой подход: отрыгнувши канарейку, он достал револьвер.
      Публика напряглась, но еще больше разгорелась, давясь окриками. Артист же невозмутимо прочистил револьвер, зарядил и вскинул руку над бушующей толпой: после такого жеста ей все же пришлось притихнуть.
      — Дамы и господа (до леди и джентльменов вы явно не дотягиваете, друзья), я бы на вашем месте требовал с любезного нашего хозяина, — он отвесил издевательский поклон трактирщику, — всем по пинте за счет заведения: ведь вас обманули! — народ зашевелился, хозяин кабачка не сгонял с лоснящегося лица приветливой улыбки, но полотенце скрутил в мертвый узел. — Что у вас сегодня в меню на ужин, сэр?! — проревел на всю мглистую залу артист.
      — Баранина с луковой подливой! — клацнул трактирщик кривыми зубами.
      — Вранье! — перекричал его артист, подкинул свой сливовый цилиндр и выудил из тульи белоснежный свиток. Развернул — конец полотнища белой лентой расстелился по полу — и зачитал: — Сегодня на ужин подают убийство!
      Даже у меня перехватило дыхание — столь мастерски был выполнен ход. Я, как ни пытался отделять себя от массы, все же ничем не отличался от нее в этот вечер, разве что только качеством костюма, а так — полупьяная физиономия, пот на лбу, пролитый за ворот виски, ватные пальцы, вермишелевые конечности и нездоровая вовлеченность в происходящее, подогретая азартом.
      А выступающий, довольствуясь установившейся тишиной, что колола загривок тысячами игл предвкушения, встряхнул свитком, отчего тот обернулся длинной шелковой лентой, выкинул в зал — за нее тут же сцепились девицы. Внимание вновь сосредоточилось на револьвере, который вилял в руке артиста, то и дело задерживая взор своего дула на особенно настырных зеваках, усмиряя — но и изводя. Так случилось и со мной: в мою сторону повернулось черное отверстие, а поверх него пристально глядели насмешливые глаза — при тусклом огне свечей, выеденные дымом, совершенно бесцветные.
      Этот взгляд отрезвил меня, и когда Чарльз Ирвинг со сцены провозгласил условия игры, я уже хватался за голову, пытаясь выбить из мозга алкогольную отраву, ведь нужно было что-то делать, причем срочно.
      — Толпа, — говорил Ирвинг, покручивая на пальце револьвер, — во власти инстинктов. Откусить кому-нибудь голову — ну что за забава! В наш век все куда проще! Спускай курок — дохляк готов.
      — В твоем лице, шут гороховый! — публикой овладевала скука.
      — Именно, сэр! — оскалился Ирвинг. — В этом наш трюк: ну же, злые люди, где добровольцы? О, вас предостаточно, но кто поднимется сюда, возьмет оружие и… выстрелит?
      Ирвинг сделал пару шагов назад и растянул у себя на груди одежду. Серьезность его намерений и бесстрастное лицо охладили пыл зрителей — поутихли, пока кто-то не выкрикнул сомнения, настоящий ли револьвер.
      Ирвинг выстрелил, и свеча в люстре разлетелась по головам восковыми крошками. Мой друг же хладнокровно вновь прочистил револьвер и наткнулся взглядом на несколько ломающихся в сомнениях рук. Не успел я придумать, что же делать, как он уже указал на рыжего детину, особенно разгоряченного спиртным.
      — Наконец-то, у сапожника кишка не тонка! — ухмыльнулся Ирвинг.
      Доброволец, вразвалочку направившийся к подмосткам, встал как вкопанный и пробасил:
      — Это тебе откуда знать-то?
      — О том, что главный герой нашего шоу пришел из Степни*, дополз пешком с приятелями до этого славного местечка, полдня сегодня убив на заказ, подлатав с десяток башмаков. Мистер наш домой не торопится, пусть там его ждет жена и трое детишек, у одного еще и коклюш: печальная картина, ничего с этим без врача поделать нельзя, но хозяин мастерской задерживает жалование — вот и пришлось нашему герою подрабатывать по ночам в доках. И все бы ничего, да там собралась компания картежников — и наш герой спустил там большую часть заработанного — меньшую же он пропивает сегодня в этом славном местечке… Хозяин! Разжалобитесь на рюмку для этого доброго малого — его так и так доволокут до дома приятели: ведь он задолжал им по меньшей мере два месячных жалования вперед. А еще они же и его подельники — в той мелкой краже, с которой наш мистер Тинкер* разжился неплохими часами — в ломбарде за них немало отвалят. Как раз хватит на карточный долг и совсем чуть-чуть — на похороны ребенка. Если с похмелья наш герой еще вспомнит, в какой стороне у него дом.
      Он выпалил это по обыкновению на одном дыхании, на этот раз даже не растрачиваясь на характерные пассы и закатывание глаз — видно, уже очень устал, раз не попытался создать хотя бы видимость магического действа. Поэтому трюк провалился: пока рыжий детина, еще остолбенелый, зверел, зрители выразили явное недоверие к подобной осведомленности. Я поджал губы — ведь это был лучший трюк Ирвинга, и никакие выплюнутые канарейки не шли с ним ни в какое сравнение по размеру приложенных интеллектуальных усилий. При должной подаче это производило фурор — собственно, ведь с этого Ирвинг и начинал свою артистическую карьеру, этим и отличился от десятков подобных искателей счастья с голубями в рукавах и кроликами в шляпах.
      Ирвинг читал людей как раскрытые книги. Пары секунд хватало его цепкому взгляду, чтобы уловить всякую деталь стоящего перед ним человека, и еще мгновение — чтобы принять к сведению, раскусить и вынести вердикт: что вы употребили сегодня на завтрак и почему ваш младший сын не успевает по алгебре. Тайна крылась в его необычайной наблюдательности и аналитическом складе ума; свою способность он подавал с нужной помпой, временами для пущего сценического эффекта опускаясь до известной жестикуляции и разговоров о третьем глазе. Величайшую проницательность и острый интеллект приравнивали к дару — я сам этим грешил по первой поре нашего знакомства; люди склонны обожествлять то, что недоступно их пониманию. Однако сам он пожимал плечами, не находя ничего выдающегося в своем мастерстве, а когда ему в лицо говорили слова восхищения, кривился и сухо повторял: «Все, что я из себя представляю, заслуга моя и табора цыган».
      Увы, наблюдая, как неспешно всходит громадный рыжий увалень на подмостки, что они трещат под ним, и недвусмысленно хрустит костяшками, я (как и все собравшиеся, способные еще на хоть сколько-нибудь мыслить) понимал, что еще чуть-чуть, и от Чарльза Ирвинга, нынешним вечером дающим выступление в грязном кабаке под именем «Мориса Л. Дж. Эстера», не останется ничего, что можно было бы с честью похоронить.
      — Да дело и выеденного яйца не стоит!
      Пронзило это предгрозовую тишь столь резко, что я сам испытал желание обернуться на собственный же голос. В голове шумело, руки тряслись, в висках стучала кровь и осознание того, что мне все же удалось привлечь внимание — и я принялся его удерживать:
      — Все это шарлатанство, леди и джентльмены! — заверил я собравшихся, допуская, что обращение могло послышаться как «льди и джтмены». — Этот подставной! Подставной же!
      Лавируя по неспокойной стихии, я принялся пробираться ко сцене, откуда на меня в плохо скрываемом замешательстве и раздражении взирал мой друг. Рыжий детина же не скрывал своих чувств: обернулся ко мне, потрясывая кулаками и опуская их себе на грудь:
      — Какой, к черту, подставной! Все верно ж сказал, гад, сапожник я! Первый раз его рожу вижу — вот сейчас и размалюю, за что честных людей разводят!.. А долг я уже отдал, да!
      — Вот то-то и оно! — я лихо взобрался на подмостки, правда, зацепившись сюртуком за гвоздь и чуть не рухнув обратно — но меня любезно (пусть совсем не нежно) подсадили. — Первый раз видит, а уже о вас, сударь, — я отвесил сапожнику что-то наподобие поклона, едва не клюнув в пол носом, — всю подноготную выдает! Да он, небось, следил за вами днями и ночами как ищейка, а сейчас за чистую монету хочет выдать!
      Мое обвинение встретило гул одобрения. Я, уперев руки в боки и выпятив грудь, встал рядом с увальнем и поглядел на Ирвинга. Тот криво улыбался и все не расставался с револьвером; я чувствовал, как резко возросла в нем тяга испортить все окончательно, а потому не дал ему и слова молвить:
      — Пусть расскажет вот про меня. Тогда, так уж и быть, мы не заявим на него в полицию, верно, мистер?.. — я ткнул в локоть рыжего сапожника (выше не доставал) и горячо закивал; тот вынужден был что-то согласно промычать, и вот толпа подкрепила наше требование выкриками.
      — Не думал, что отставные пехотные капитаны на короткой ноге с сапожниками из трущоб, — фыркнул негромко Ирвинг, но его голос был слышен и на самой дальней лавке. — Впрочем, нога у вас и правда коротковата будет, капитан — ведь ее же вы сломали, когда в детстве упали с отцовской лошади, — он медленно кивнул, не сводя с меня своих стеклянных глаз, а у меня живот свело холодом: Ирвинг раскусил мой маневр и явно его не одобрял, а потому решил играть по своим правилам. — Удивительно, — продолжал он неспешно голосом сухим и жестким, — как вас такого взяли в армию — впрочем, недуг ваш почти незаметен, а вы изрядно истязали себя тренировками, чтобы совсем скрыть его, если не исправить. Похвальное рвение быть полезным членом общества: выставлять свою жизнь на аукцион, отсчет которому ведет геройская смерть за Родину… — он замолчал, и я уже понадеялся, что на этом он закончит, но это оказалась лишь коварная пауза, смакующая следующие подробности: — Но в армии вы долго не продержались — вас вышвырнули оттуда, когда вы доползли до аванпоста спустя месяц в плену у черномазых дикарей. Вас отослали на родной остров, чтобы вы спились на нищенскую пенсию под ночные кошмары — но нет, вы не унимались, подались в полицию!.. — и вот он уже откровенно насмехался: — Стремление служить обществу не покидало вас — и вы получили рутину, бумажную работу, мелкие кражи и бытовые убийства, омерзительные в своей банальности. Поразительно, что, каждый день детально исследуя доказательство того, как мелочен и гнил тот мир, который вы вечно рветесь спасать, вы до сих пор не разочаровались. Впрочем, в полиции вам не дали долго тешиться иллюзиями, верно, капитан? Через сколько лет вас вышвырнули? Пару-тройку?.. И даже это не отрезвило вас, безнадежного идеалиста — связали свою жизнь с…
      — С цыганом-морфинистом, совершенно не приспособленным к человеческому существованию неряхой, бездельником, циником и шарлатаном, пьяницей, дебоширом, напыщенным выскочкой и себялюбивым негодяем, совершенно не обремененным моральными принципами.
      В наступившей тишине мы молча смотрели друг на друга, не отводя глаз, и, как оказалось, тяжело дышали, комкая пальцы в кулаки. А потом Ирвинг пожал плечами и сказал:
      — Вообще-то я перешел на кокаин.
      Вино развязало мне язык — все, что оставалось, так это его прикусить, но поздно. Слова вырвались, а толпа их подхватила, разжевала, проглотила и выискала в навозе зерно истины:
      — Да этот, поди, тоже подсадной! — заверещала косматая старуха и ткнула в меня клюкой. На заплетающихся ногах я отпрыгнул от края сцены, но врезался в злосчастного сапожника, которому подсказывал из зала сметливый приятель:
      — Держи-ка его крепче, Билл, он ведь легавый, он ведь тебя за часики-то засадит!
      — Засадит, засадит!
      — Как пить дать, засадит!
      — Враки все это, — яростно оправдывался рыжий Билл, тесня меня по авансцене, — мы наживу на троих поделили, затея не моя была!
      — Но часики-то у тебя!
      — Прихлопни этого гада, Билл!
      — Это провокация, господа!..
      Да, определенно, это была провокация. И совершенно точно именно этого Ирвинг и добивался. А если конкретно: всеобщей экзальтации, буйства, бешенства треклятого сапожника, жажды толпы до зрелищ, которую рыжий Билл исполнился готовности удовлетворить: Ирвинг успел вручить ему револьвер. Так, подцепив на удочку акулу, сам же наточил ей зубы, а себе пустил кровь.
      — Да стреляй, Билли!
      — Сами нарвались!
      — Да они же известная парочка! — донесся до меня обескураженный сделанным открытием возглас. — Да про них как-то в газете писали, в уголовной хронике!
      — Так они сами уголовники!
      — Да нет, они повязаны с легавыми.
      — Так вон усатый и легавый!
      — Да бить их!
      Мне послышалось «добить», и в этом была доля истины: довольно жалко выглядели мы с моим другом, и чем больше храбрились, крошечными шажками отступая от сапожника, тем нелепее все оборачивалось. Походка Ирвинга по сути отличалась неровностью и лишь изредка приобретала стремительную четкость, мои же ноги заплетались, размягченные спиртным, и мы оба спотыкались и путались в шагах, при этом ни в коем случая не опуская взгляда — смотрели разъяренному быку прямо в багряное лицо. Ноздри Билли раздулись, глазки сузились, а мясистая ручища выставила револьвер; пусть тряслась изрядно, дуло лишь перескакивало с головы Ирвинга на его грудь и обратно, примеряясь, куда выстрел будет смертельным наверняка.
      — Не хотим мы ее в канаву бросать, сэр, — просипел рыжий Билл, а по пылающим щекам его потекли слезы. — По-человечески схоронить надо бы, да на гроб, верно, деньги нужны. Его ведь на заказ, он ведь маленький, она ведь у нас совсем крошка, ей всего-то четыре годика…
      Он закусывал большой палец и давился слюной, топтался на месте, подвывал неистовой толпе. И, когда я вскинул руки, сухими губами отпуская нелепые слова сочувствия и призыва к спокойствию, спустил курок.
      Резкий хлопок оглушил людей: замерли, затихли, сбитым дыханием разгоняя облачко сизого дыма. Сбоку в меня уперлось плечо Ирвинга, правой рукой он обхватил меня за шею, а левую прижал к обнаженной до сорочки груди.
      Зрители слишком устали ждать действа, чтобы тут же срываться на крики о помощи или ударяться в панику (то есть — в бегство). В ломкой тишине я качался под весом Ирвинга (не столь уж и большим — тяжесть выходила из-за его высокого роста), а он безжалостно тянул книзу — пришлось подогнуть ноги, укладывая его всклоченную голову на колени, и только тогда, смежив веки и приоткрыв рот, он медленно отнял кулак от груди. Вытянул руку и явил под свет рампы зажатую двумя пальцами пулю.
      — Трюк с ловлей пули, дамы и господа, — объявил он, не открывая глаз. — Предъявляйте заведению счет: вас все же надули, убийство вычеркнули из меню.
      Чирикнула канарейка.
      Толпа встала на дыбы — так же резко Ирвинг подпрыгнул и, подбирая свой сплюснутый цилиндр и отнимая у остолбеневшего сапожника револьвер, подмигнул мне:
      — Вам, кажется, наскучило это место, Брайтон — изволите составить мне компанию в прогулке по ночному городу?..
      Моего желания встать оказалось недостаточно для моего ватного тела, а потому Ирвинг дернул меня вверх за шкирку, развернул и толкнул за кулисы. Я пролетел сквозь грязную штору, но вот Ирвингу путь преградили, на что он, не отказываясь от кривой усмешки, ловко ударил неприятеля под дых. От захвата следующего увернулся, ставя подножку третьему, а голова четвертого завела прекрасное знакомство с моей тростью. В общем шуме раздался звон и дробь осколков по полу — кто-то полез с горлышком бутылки, и я ухватил Ирвинга за рукав, но тот с треском порвался; хозяин его серией точных ударов сначала обескуражил, обезоружил и, наконец, обездвижил противника — я же тем временем отпихнул еще одного, да с такой силой, что, прокатившись по сцене, тот грохнулся с нее прямо в бушующее море публики, охваченной явным недовольством. Ирвинг увлекся, боксируя сразу с двумя, и я вновь потянул его за руку: так, кубарем, мы свалились за кулисы, а там, через задние комнаты, под топот преследователей и пьяные окрики, добрались до черного хода, предусмотрительно распахнутого настежь благосклонным хозяином: осталось лишь с силой захлопнуть за собой дверь, подперев ее собственными спинами.
      Ночной воздух несколько отрезвлял; я почувствовал себя гораздо лучше и откровенно расхохотался, а от вида, как усмешка моего друга робко оборачивается широкой улыбкой, мне сделалось так легко, что я бы взлетел без крыльев.
      И все же крылья помогли бы нам изрядно — две наши спины, пусть и сопряженные единой силой дружбы, не выдерживали натиска взбесившегося содержимого кабачка; на улице избить нас и с особой жестокостью покалечить было бы даже сподручнее — просторно.
      — Полагаю, предпочтителен кэб, — возвестил Ирвинг, растрачиваясь на задумчивую мину, и с оглушительным воплем помчался вниз по проулку; отсчитав до трех, я бросился за ним, скорее до большой улицы.
      Подстегивал нас поток отборных ругательств, на которые не скупились наши преследователи, вывалившиеся из кабачка следом и все еще демонстрирующие самые серьезные намерения по отношению к целости наших ребер. Мой друг обгонял меня на пару-тройку ярдов, оборачивался на меня, сверкая белком огромных своих глаз и крупными зубами: как и меня, его захватило веселье, особенно острое в перспективе крайне нелицеприятного окончания этого дрянного вечера. Но вот мы выбежали до широкой улицы; Ирвинг первым углядел кэб и вскочил в него, хвост его растерзанного фрака хлестнул по воздуху, а следом, по команде моего друга, хлестнул и кнут возницы.
Оступившись, я едва ли не упал, но лацканы моего сюртука перехватила железная хватка моего друга — так он и затащил меня в кэб, без стеснения отплачивая на рычание наших недругов глумливым хохотом. Я оставил на мостовой в качестве сувенира туфлю, но тут же придумал себе утешение: служанка все равно поцарапала носы этой паре, когда чистила, давно следовало бы избавиться — что же, подобный способ я посчитал наилучшим концом. Неожиданно исполненным героического пафоса и отголоска морали вроде: «Если предвидится хоть малейшая возможность драки, пить дозволено только два бокала виски. В крайнем случае — три, но ни в коем случае не запивать водкой».



Чарр

Отредактировано: 22.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: