В терновый куст

Размер шрифта: - +

V

      Ответ Ирвинга отнюдь не успокоил меня — лишь подтвердил худшие опасения. Те печальные мартовские события не только в свое время стали последней каплей, после которой все окончательно пошло под откос, но и до сих пор угнетали беспокойную натуру моего друга. Его способности были выдающимися, но он до последнего не использовал их в полной мере, предоставляя мне управляться с посредственным. И то было отнюдь не из мании величия. Чарльз Ирвинг отказывался трезво оценивать свой потенциал, совсем не в ложной скромности отрицая свои заслуги, обнуляя вероятность успеха. Он избегал ответственности, если ее навязывали — признавал ее только в том случае, когда полагал, что на этот раз действительно следует сделать исключение и сунуть нос не в свое дело. И уж если и брал на себя обязательства, то это становилось для него вопросом не чести даже — а жизни и смерти.
      Его, в отличие от меня, совершенно не волновала собственная репутация. Скрепя сердце я признавал, что мне важен успех — потому, пожалуй, в малодушном рационализме я отбирал дела, что разрешаться наверно, тогда как в рисковых авантюрах непременно спешил заручиться поддержкой и помощью моего друга. Инстинкт самосохранения был ему неведом; вызов человеческим возможностям распалял его азарт, но он до последнего не признавал за собой права вмешиваться в ход чужих жизней. И все же, если брался за дело (заранее признанное всеми, даже мною, безнадежным), то цеплялся бульдожьей хваткой, испытывая, несомненно, себя и судьбу, совершенно уже не волнуясь, как может тряхануть клиента в ходе расследования: без зазрений совести утаивал информацию, манипулировал, зачастую рисковал если не жизнью, то психическим здоровьем как своим, так и просителя, и все не мог отказать себе в удовольствии обставить все со сценическим размахом и непременными театральными эффектами.
      Порой могло казаться, что он входил в раж, смакуя людские драмы, якобы не ставя их ни в грош: сердце его словно обрастало еще большей коркой, и единственным сочувствием была циничная усмешка и судорога плеч: «Какого зла еще не видел подлунный грешный мир». А потом он затягивался сигарой и отводил блестящие глаза — маска рассыпалась вмиг, и мне только и оставалось, что играть в слепца: слишком низко с моей стороны было бы уличить его в сострадании искреннем и глубоком, об истинной природе которого я мог лишь догадываться, истинную природу которого он столь тщательно скрывал — прежде всего, от самого себя. Все же решаясь вмешаться в чью-то судьбу, он принимал чужое горе близко к сердцу, чересчур близко, от чего и страдал.
      Меня же война и дальнейшая служба приучили к здоровой черствости. Я долгое время не мог взять в толк, как можно ежечасно терзаться прошлым, перечеркивая возможность счастливого существования в настоящем. Я мнил себя хирургом, что отсекает омертвелую плоть пациента вкупе с собственной излишней эмпатией. Не каждое дело, за которое я брался на свой страх и риск, завершалось успешно. Не раз я разводил руками и говорил о неудаче прямо в лицо клиенту. Со знойных африканских полей я вынес не всех своих товарищей; проще сказать — лишь одного. У каждого своя жизнь, и каждый делает все от него зависящее, чтобы прожить ее с достоинством. Протянуть руку помощи — благородно, но не стоит винить себя в том, что за нее вовремя не ухватились.
      Мне было удобно успокаивать себя этими бравыми лозунгами, когда я оставил Ирвинга. Покуда он загнивал в пучине зависимости и отчаянья, я вышагивал с моей милой супругой по чистенькой садовой дорожке навстречу тихой праведной жизни. Свадебный перезвон выгодно заглушал совесть.
      И вот я получаю краткое подтверждение, что друг мой так и не смог простить себе промаха — из-за нашего бездействия погибла та женщина, — и если мне было легко забыться в объятьях другой, то Ирвинг был оставлен на растерзание проснувшейся совести, глушить которую он умел только виски и морфином. И вот два месяца он маялся без дел, без меня под боком, один, полностью разбитый и прокуренный как крепчайшим табаком, так и печалью. С моего негласного на то допущения.
      Я ведь его оставил.
      Горечь разлилась в моей душе; то, что я два месяца называл трезвомыслием, ныне предстало предо мною банальной трусостью. Я опротивел сам себе и резко присел на койке, оглядываясь на моего друга: единый взгляд его стал бы мне приговором, которого я, в порыве раскаянья, возжелал. Однако Ирвинг уже беспокойно дремал, постукиваясь своим высоким лбом о стекло окна. В синей темноте вид его казался мне особенно изможденным, и я вновь задался вопросом — как же так вышло, что мне достаточно было лишь слегка подыграть, чтобы он сам объявил о намерении выехать на зов нашей неожиданной клиентки, миссис Дроуэлл (перед этим высмеяв саму суть обращения леди). Энтузиазм, с которым он едва ли не настоял на этой авантюре, оставался для меня загадкой. Он до сих пор терзался из-за нашей мартовской ошибки: невинная жизнь оборвалась, и мой друг убедил себя, что исключительно по его промедлению. И ныне он не считал себя достойным хоть пальцем трогать чужую жизнь: выслушивать, обнадеживать, помогать, спасать… Даже в таком пустом дельце он полагал себя некомпетентным. И я стремился вернуть моему другу веру в себя и вместе с тем оказать услугу нуждающейся женщине; пусть дело миссис Дроуэлл казалось откровенно пустяковым, его простота и была мне на руку — мы споро поможем бедняжке (притом я с готовностью намеревался уступить инициативу всецело Ирвингу), и мой друг вновь раскроет в себе способность и желание помогать людям: успех, пусть и в самой безделице, окрыляет.
      На этой весьма оптимистичной ноте я наконец-то смог заснуть. В последний раз тихо-мирно и крепко на грядущие дни.

      Проснувшись рано утром от бесцеремонного стука проводника, я с благодарностью принял от этого унылого создания горячей воды и позволил ему убрать мою временную постель. Теперь настал мой черед злорадствовать над видом Ирвинга, который за ночь так себе постелить и не удосужился и теперь корчился на узкой и слишком для него короткой полке, под неестественными углами скрючившись, дабы не свалиться на пол. Редкая поросль за окном с каждой милей сменялась все большей растительностью, серый туман — синим небом, а голые ветки — побеленными цветами деревьями с ярко-зеленой, истинно весенней листвой. Я не мог нарадоваться этим бесконечным пейзажам, пока наконец-то мне пришлось разбудить Ирвинга — мы прибыли в Эксетер, и тут же узнали, что дилижанс, который довезет нас до глухого местечка под названием Окхемптон, отправится только через четыре часа. Решив отложить экскурсию по столице Девона, мы обосновались за столиком трактирчика и с аппетитом набросились на поданный завтрак.
      Ни я, ни, по всей видимости, он, не собирались поднимать проскользнувшую вчера опасную тему, которая, тем не менее, добавила что мне, что ему темных кругов под глазами. Однако раз уж мы вознамерились (впрочем, при полном отсутствия подлинного желания) явиться на зов миссис Лив Дроуэлл, следовало прикинуть план действий. Я смотрел на взъерошенного, помятого Ирвинга, и предчувствие грядущего фиаско подступило к горлу: вот так мы собираемся отгонять от напуганной женщины ее выдуманные страхи; пусть это и дело получаса, двадцать минут которого составит церемониал, но мы обобъем порог дома высокой фамилии, и как бы за наше твердолобое воодушевление не отбил нам бока привратник.
      — Что же, — приступил я к делу, — судя по рекомендации миссис Дроуэлл, вы — ее старинный приятель…
      — Не просто «приятель», Брайтон, — подавляя зевок, отвечал Ирвинг, пока я разворачивал предусмотрительно припасенное письмо с приглашением, — а бывший жених.
      — Позвольте, такого в письме не наблюдается…
      Но он уже закинул ногу на ногу, достал папиросу, затянулся и выпустил с дымом в полет мысль:
      — Наши семьи были дружны, я даже претендовал на ее руку и сердце, но не сложилось. Возможно, за нее я дрался на дуэли и бросил Кембридж (что из этого более самоотверженно, судите сами). Итак, женитьба сорвалась, потому что мне пришлось бежать в Швейцарию, так как я едва ли не разделал моего соперника, а она тем временем, не смирившись с моим горячим юношеским поступком, предпочла мне благоразумного и сдержанного отпрыска рода Дроуэллов. Я ее за это не виню, чувства буйной молодости улеглись, контакт затерялся лет на десять. Но вот я получил наследство от батюшки и думаю вложить его в недвижимость, а именно: приобрести усадьбу в Девоншире. Зная, что подруга моего детства и былая возлюбленная обосновалась в этих краях, я не мог не воспользоваться ее гостеприимством и не остановиться в ее доме на некоторое время — заодно чтобы изучить быт и образ жизни провинциальных помещиков. Ну и буду уповать на любезность ее мужа, который по-деловому разъяснит мне особенности местного рынка.
      Я склонил голову, давясь смехом:
      — Любезность ее мужа состоится в том, что вас пинком под зад отправят изучать особенности местного свинарника.
      — Человек, который допускает, чтобы его жена скатилась в состояние паники столь всепоглощающей, что единственным выходом она видит обратиться в сомнительную контору и нанять частных сыщиков для собственного спокойствия?.. — на одном дыхании выдал Ирвинг, пожал плечами, стряхнул пепел и присовокупил: — Думаю, для пущей конспирации надобно сменить имя. Дональд Сандграсс, — он пожевал звучание вместе с кончиком папиросы, сплюнул: — Недурственно.
      — А мне любезно предоставляете и дальше влачить личину Джорджа Брайтона, только уже безо всякой легенды? — ухмыльнулся я.
      Ирвинг заговорщески перегнулся через стол:
      — В Швейцарии случилась знатная заварушка. Ваше плечо оказалось поблизости, чтобы мне на него опереться и не рухнуть по неосторожности в бездну какого-нибудь водопада.
      — Швейцария вам этого не простит, — отрезал я и объявил: — Имя ужасно.
      — Самое то.
      — Почему бы тогда не ваше сценическое? Морис Эстер…
      — Нет.
      Он потерся подбородком об плечо, выдавливая улыбку вслед за прорвавшейся резкостью, буркнул:
      — Не для подобных дел.
      — Воля ваша, — я поспешил оставить эту тему — черт дернул вообще ее затронуть.
      — Несомненно, — фыркнул Ирвинг и глянул лукаво: — Вообще, конечно, это все игрища. Но вы не беспокойтесь. Вынужден вас разочаровать, о капитан: ведь полнейшее самомнение думать, что в такой глуши о нас знают.
      — И все же предприняли все возможное, чтобы найти нас и обратиться за помощью, — живо ввернул я, памятуя, что следует настроить его на серьезный лад. — Это дело с виду не представляет особого интереса, но…
      — Но именно в этом и собака зарыта!.. — нараспев подхватил Ирвинг. — Старый богатый лорд умирает, старший сын наследует все состояние, а это в глазах обделенных родственников грех пострашнее всех запрещенных что Моисеем, что уголовным кодексом. За такой грех карают с особой жестокостью, — он напустил на глаза дымную поволоку, а губы его дрогнули в усмешке. — То бишь, убийством. Ну, а пока оно не произошло (как и ничего из ряда вон выходящего), мы как добропорядочные джентльмены заявимся в гостеприимную обитель смерти, устроимся с удобством, спросим чаю и подождем, пока трижды не прокукарекает петух.
      Я откинулся на стуле, скомкав в салфетку бренные останки безызвестной курицы, покачал головой: он отшучивался отчаянно, очевидно, сам не до конца понимая, что мы забыли этим свежим утренним час в центре Эксетера, да еще с намерением отправиться в еще большую глушь ворошить чужое гнездо. Я хотел было выдать свой коварный план с головой, признавшись Ирвингу, что в моей задумке прежде всего значилась аренда коттеджа и пара-тройка деньков безмятежного единения с природой, однако то ли внутреннее чутье, то ли то остервенение, с которым мой друг всякое упоминание о деле миссис Дроуэлл обращал в шутку, придержало мне язык. Все же необходимо было убедиться самолично, что леди ничего не угрожает, кроме порождений ее собственного истеричного сознания. Возможно, один лишь наш визит сам по себе избавит ее от волнений. Как достаточно наблюдения врача, чтобы унять тревоги больного, что в минуты одинокого страдания успел вообразить себя болящим чахоткой, тогда как в действительности все обходится банальным насморком. И я не оставлял мысли, что тот же эффект должна наша акция возыметь и над Ирвингом — благодарность нуждающегося в помощи существа всегда благотворно влияет на мнение о собственной персоне: непременно в положительном ключе.
 



Чарр

Отредактировано: 22.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: