В терновый куст

Размер шрифта: - +

Понедельник I

      И раздался крик.
      — Прочь, уйди прочь!
      Во сне я похолодел от пронзившей воздух тоски, а глухой крик тот уже обратился в долгий звериный вой.
      Я вскочил мгновенно, раскидывая одеяло и подушку, рука потянулась к прикроватной тумбочке, где я привычно хранил револьвер, но то было дома — здесь пришлось лезть в чемодан, управляясь к тому же с халатом. Вой все не смолкал, но и не приближался, и не отдалялся: застыл в определенной точке пространства и заполнял собой всю ночную мглу. Рядом взвился воздух, и я понял, что это Ирвинг бросился из своих покоев вон; я ринулся следом, мы столкнулись в дверях и, словно пробки от шампанского, вылетели в коридор. Минуя ложные двери, мы шли вслепую по пути, что я испробовал лишь только раз и тоже ночью — прошлой, когда, столь же одурманенный затхлой тьмой, не в силах еще отойти ото сна, я брел на предсмертные хрипы чахоточного. Теперь же ни отзвука надрывного кашля не мешалось с единым звуком отчаянья и скорби, что с каждым нашим шагом становился все громче и острее.
      Тяжелые двери в покои лорда Корнелиуса Дроуэлла были огромным усилием распахнуты настежь. Теперь вой, затопивший собой все вокруг, что трудно дышать, ни на миг не затихал, но и не усиливался; он просто был, повис на одной ноте, и отделаться от него нельзя было никак, даже залив уши воском. На кровати, особенно белой в темную ночь, разливалось черное пятно, чернее самого мрака. Мое сознание как будто бы сузилось, и я не видел ничего, кроме вытянувшегося человеческого тела на кровати. И с отстраненным удивлением почувствовал, как что-то давит на мою руку: обернулся и увидел Ирвинга, что принуждал меня убрать револьвер — машинально я уже взвел курок. Рука моя застыла, железная, на чистых рефлексах, и тогда мой друг расцепил мои закостеневшие пальцы и убрал оружие себе в карман.
      Я же стремглав подбежал к кровати. Корнелиус Дроуэлл не шевелился. Голова его была задрана так, что подбородок горбом выступал на тонкой линии груди и горла, столь тонкой, что еще чуть-чуть, и порвется она под напором обтянутых старческой кожей хрящей и костей. Челюсти его разомкнулись, рот искривился, глаза таращились, длинные пальцы свела конвульсия. И всюду, всюду чернела кровь. Сгустками она медленно извергалась из мертвых легких, чертила линию губ в улыбку до ушей. Лорд Дроуэлл уже не хрипел и вовсе не дышал. И уже без какой-либо надежды я нажал за сонной артерией, нехотя — и я потом с укором припомнил себе это нежелание прикасаться к старику — прислушался к безмолвию грудной клетки. И я до сих пор помню, с какой непривычной для человека моей профессии брезгливостью я отдернул руку от его лица — когда меня передернуло от застывшего взгляда смятого мною козьего глаза*.
      — Кончено.
      Я с раздражением тряхнул головой, будто пытаясь сбросить невидимый обруч, сдавивший мне виски. Сжатая пустота комнаты все еще густела поперхнувшимся воем, который не унимался, несмотря ни на что. Я наконец-то огляделся.
      Себастьян Дроуэлл. Как и вчера, он вцепился в простыни в дюйме от скрюченных, теплых еще пальцев своего отца, распластался на коленях перед кроватью, и из его существа вырывался этот зверский плач. Я не смог заставить себя почувствовать к нему хоть каплю жалости: лицо его исказилось, безобразно растянулись тонкие губы, от глаз остались темные щели, мокрая прядь редких волос налипла на лоб. Его горе было слишком сильно и глубоко, чтобы вызывать уважение или сочувствие: прежде всего оно было омерзительно. В порыве отвращения я повернулся к распахнутому окну, из которого лился живительный воздух.
      И увидел ее — белого призрака, убитую, но живую. Стояла она, недвижима точно камень, оперлась на подоконник, что кисть изящно свесилась, а другая рука легкла вдоль бедра, окостеневшая, и что мраморная кожа, что белая ткань платья окропились кровяными брызгами. Я заглянул в ее глаза, что некогда глядели с надменным превосходством, и увидел в них только одно чувство: изумление. Смотрела она сквозь меня, и чем дольше смотрела, тем явственнее проступало в ее чертах неверие, а когда она наконец-то перевела взгляд на меня, то вместо страха или стыда в нем мелькнула… усмешка.
      Взвилось белое пятно, и стремительным движением она вновь объявила торжество жизни в пику распластавшейся по простыням смерти, и я успел заметить, как на миг она столкнулась в дверях с Ирвингом. В свистящую секунду он перехватил ее локоть, словно желал задержать ее, но тут же отпустил — верно, под ее взглядом, и она исчезла в огненной вспышке: то на пороге появилась Лив Дроуэлл, со свечой в руке.
      — Был какой-то шум…
      Морок спал.
      — Господи, неужели…
      Ее холодный ясный голос сорвал пелену химеры.
      — Срочно врача.
      — Без надобности, миссис Себастьян, — как заведенный проговорил я, — уже ничего не сделать.
      Только теперь я осознал, что с нашего с Ирвингом вторжения едва ли прошло более пары минут. Была ночь, на смятой постели лежал труп старика, скончавшегося от чахотки, подле на коленях стоял его сын, рыдающий в своем горе — обыкновенная и известная сцена, даже несколько наигранная в своей чрезмерной экспрессии. Лив Дроуэлл одним только взглядом, холодным и безразличным, лишила сцену какого бы то ни было пафоса и укорила в откровенности, чуть поморщившись, окликнув своего супруга негромко и устало:
      — Мистер Дроуэлл, — проговорила она, — вы перебудите весь дом.
      Он вздрогнул как от пощечины и обернул к своей жене измученное и постаревшее лицо, и за то краткое мгновение, пока он еще не спрятал глаз, я разглядел в них столько боли и тоски, что поспешно отвернулся, смущенный своей неуместностью: какое право имел я даже присутствовать при горе столь личном, не то что говорить!.. Но я говорил, поощренный скукой миссис Себастьян, что выжидательно поглядывала на нас с Ирвингом, говорил отлаженно и пусто:
      — Примите мои соболезнования, — между прочим сказал я.
      — Благодарю вас, мистер Брайтон, — так же между прочим ответила Лив.
      — Это всегда нелегко, — продолжал я.
      — Такова жизнь, — отсекла она.
      — Как и смерть.
      Слова Ирвинга упали тяжелой вязкой каплей, и Лив вздрогнула, вздрогнула всем своим стальным телом, и выдержка изменила ей на миг.
      — Смерть?! Смерть?! — взвопил новый голос.
      Аманда Дроуэлл в одном ночном платье уперлась руками в дверную раму и жадно смотрела вперед, на стынущее тело своего супруга.
      — О! — только и вымолвила она. — О!
      Прислонилась к косяку, царапая ноготками по дереву, крепко зажмурилась, тряхнула кудряшками, приоткрыла один глаз, второй и, покачиваясь, сделала пару шагов к кровати.
      — Мой муж… Мой муж мертв!
      Она издала странный звук, то ли громкое рыдание, то ли подавленный смех, на всякий случай закрыла лицо руками и подступила вплотную ко мне.
      — Неужели?.. Мистер Шайтон, неужели?..
      Ее поблескивающие из-под пальцев глаза умоляли о подтверждении ее опасливых надежд.
      — Брайтон. Примите мои соболезнования, миссис Корнелиус…
      — О!
      Она воздела руки, пошатнулась вновь, оперлась на мой локоть, а там уже и головка ее склонилась к моей груди, но тут вошел тот, чье появление окончательно довело до экзальтации миссис Корнелиус. Она бросилась на шею Кристоферу Дроуэллу, схватила его лицо и запричитала пискляво:
      — Он умер! Мой муж мертв! Как же я теперь… Что же я…
      — Вдова, — отрезал Кристофер и отстранил ее. Подошел к изножью кровати и посмотрел на покойника.
      Раздался топот — Аманда выбежала из комнаты.
      Лив деловито позвонила в колокольчик.
      Кристофер не отрывал темного взгляда от мертвеца.
      Себастьян в детском нелепом жесте изо всех сил сжал белую руку отца своего.
 



Чарр

Отредактировано: 22.07.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: