В золотой клетке

Глава 17

Каждый вечер я картинно страдала, рыдала в голос, заламывала руки, удаляла свои страницы из всех социальных сетей, потом возвращалась и добавляла туда грустные песни. Каждое утро мне приходилось ярко красить глаза, завивать кудри и красиво одеваться, чтобы никто не обращал внимания на мешки под глазами и мое выражение лица. Кажется, я утратила способность говорить, и если бы кто-то задавал мне в то время вопросы по работе, я бы не могла ответить ничего вразумительного. К счастью, коллеги не стремились со мной общаться, и кабинет был полностью в моем распоряжении. Замену Берднику никто, кажется, не искал, и я сидела в полном одиночестве со своими грустью и отчаянием. Я не помню, сколько длилось такое состояние, время сливалось в один бесконечный день, я перестала следить за ним с того момента, как в часах села батарейка. Я приняла это как тайный знак и понимала, что нужно уходить домой только по звукам шагов в коридоре. Утром же я не спешила никуда идти, я совсем не задумывалась о том, что работаю в фиксированном графике, и мне нужно быть в офисе в девять утра. Иногда в девять утра я только просыпалась, лениво шла на кухню и ставила чайник.

            Я подпрыгнула от дверного скрипа, странно, но эта дверь никогда раньше не скрипела. Странно, но я совсем забыла, что в мой кабинет может кто-то зайти. Это был Хмелин, он посмотрел на меня с осуждением, решительным шагом подошел к моему столу, схватил меня правой рукой за предплечье и поднял со стула, не прилагая к этому никаких усилий.

- Все, хватит, - говорил он с едва скрываемой злостью. – Пострадала, и хватит. На время смотрела вообще? Восемь вечера, все давно дома.

            Я была как будто пьяна и смотрела на него словно через дымку, пока он открыл шкаф, достал мою куртку, сумку и, взяв меня под руку, потащил по коридору к выходу. Я хотела сказать ему, что нужно переобуться, что в конце января на улицу в туфлях выходить глупо, но язык меня не слушался. В лучшем случае, у меня бы получилось воспроизвести непонятное мычание, поэтому я просто шла следом и думала о том, какой Хмелин сильный. От его хватки у меня останутся синяки, и Света обязательно спросит, что это, когда мы вновь однажды пойдем в спортзал. Иногда она вытаскивала меня в спортзал на третьем этаже нашего здания, но это случалось так редко, что любые синяки могли бы пройти до следующей тренировки. Металлические бляшки в форме бесконечности на ботинках Вадима звенели при ходьбе, я зачем-то считала ступени. Девять, десять, одиннадцать… Почему мы не поехали на лифте? Хмелин что-то мне говорил, но я не слушала, он иногда смеялся, иногда говорил недовольным тоном. Где его охрана? Почему он вообще куда-то меня тащит? Почему я молчу?

            Я схватилась за перила и резко затормозила, Вадим удивленно на меня посмотрел.

- Я не хочу никуда с тобой идти.

Он посмотрел на меня серьезно и отпустил наконец мою руку:

- Ты пила?

- Нет, - я рассмеялась. – Я принимала наркотики. Один раз в три дня. Иногда реже. По твоей вине, кстати. Я подсела на Михаила Девятова.

            Это сравнение меня развеселило, и я смеялась, усевшись на ступени.

- Хватит, поднимайся, не устраивай сцен! – Хмелин явно паниковал. – Сейчас придет уборщица или охрана, увидят…

- Да мне все равно! Я хочу сидеть здесь!

            Я прислонилась головой к металлическим поручням и поняла, что вот-вот засну, видимо, бессонные ночи давали о себе знать.

Я проснулась в светлой родительской спальне и тут же осознала: это был сон. Всего лишь сон, какое счастье! Почти невесомое облако огромного одеяла заставляло проваливаться в то состояние уюта, которое практически невозможно добровольно покинуть. На улице уже достаточно светло, значит, скоро зайдет мама и позовет завтракать. Наверное, она напекла своих фирменных блинчиков, нигде и никогда я не пробовала таких вкусных блинчиков! Но это позже, а теперь можно наслаждаться комфортом и, самое главное, реальностью, где я снова обычная официантка в единственном хорошем ресторане обычного провинциального города. Как же я соскучилась по коллегам! И по гостям, которые придираются к чистоте бокалов, форме официантов и прочей едва значительной ерунде, которую только могут придумать вредные клиенты. Я любила вредных клиентов, я любила решать с ними конфликты, при которых мои коллеги закатывали глаза и предпочитали позвать администратора или директора. Мне же доставляло большую радость общение с подобными товарищами, вряд ли я вспомнила бы ситуацию, где в таком споре не одержала победу. Вдруг мне стало грустно от мысли о том, что Миша мне всего лишь приснился. Пусть это был самый странный сон на свете, но я была действительно счастлива, ведь я искренне любила его. Любила по-настоящему, а вовсе не так, как однокурсника Андрея. В Андрея я была влюблена… Впрочем, если мне все это приснилось, то выходит, что в Андрея я влюблена до сих пор.

            С этой мыслью я повернулась на правый бок и почувствовала, как солнечные лучи коснулись моей щеки. Как же я люблю зимние солнечные дни! Что?! Я вдруг резко открыла глаза и села на кровати. Все понятно, в спальне родителей окно находится по другой стене. Я огляделась. В этой комнате со светлыми обоями с вензелями и белой массивной мебелью я была впервые, но, кажется, не стоило гадать, чьей я была гостьей. От обиды я выругалась вслух и тут же испугалась, что мои слова могли быть кем-то услышаны. Еще не хватало, чтобы хозяин апартаментов зашел пожелать мне доброго утра. За одну секунду действительно доброе утро превратилось в ужасный кошмар, и я упала лицом в подушку в надежде снова заснуть. Наверное, я спала часов десять или больше, потому что голова была как будто пустой, а лоб горячим, словно у меня жар. В обычной жизни я всегда поздно ложилась и рано вставала, а теперь вот даже не могла понять, который час. Нужно решиться и выйти из комнаты, хотя, моя воля, я бы предпочла запереть эту дверь на все возможные замки. Живот предательски заурчал в надежде, что хозяйка пойдет на разведку и набредет на кухню с приличными запасами. Пожалуй, только эта мысль заставила меня решиться и встать с кровати. На мне была только футболка. Та самая, которую вчера я надевала под колючий мохеровый свитер. Ни самого свитера, ни моих темно-синих брюк нигде не было видно, и я топталась перед дверью, не решаясь выйти в таком виде из спальни. Я даже распахнула двери шкафа в надежде увидеть собственные вещи, но внутри лежало только еще одно одеяло и большой бордовый чемодан. А что, если я в гостинице? Я выглянула в окно и увидела перекресток шумных проспектов. Наверняка, этаж четвертый или пятый.