В золотой клетке

Глава 22

Мне не спалось, я ворочалась с бока на бок и пыталась представить равномерно серый фон, чтобы быстрее заснуть. Я пыталась спать, честно выключила ноутбук и легла, но вместо мыслей о сне единственной мыслью было то, что я люблю его. Очень. Какой же я была глупой, когда днем испугалась, будто могу его разлюбить. Не могу. Я его обожаю. Полностью, со всеми недостатками. Я лежала, шептала его имя, и слезы медленно стекали на мои обветренные щеки. Мой любимый Михаил Девятов. Мое сердце. Любовь моя. Свет очей моих. Я так люблю его, и я так счастлива от этого. Я не требую многого: мне достаточно, чтобы он был рядом, ну или хотя бы недалеко от меня, чтобы я могла его видеть и помогать ему хоть в чем-то. Я люблю его. Мне кажется, что я повторяю это про себя как мантру. Как мантру его имя: М и х а и л Д е в я т о в. Я люблю каждую букву его имени, до слез, до какого-то непонятного ощущения в предплечьях. Мое счастье. Как я смогу прожить без него, как я жила эти три дня без него?
Мой мир сложился в одного человека, но меня это даже не пугает. Господи, пусть он почувствует, как я его люблю, и пусть это даст ему уверенности в себе. Нет, я не хочу, чтобы он знал, что внутри себя я стою перед ним на коленях, умоляю остаться со мной навсегда, я готова бежать и исполнить любую его просьбу, до идиотизма. Его так никогда точно никто не любил и вряд ли кто-то его полюбит так же. О, боже мой! Я люблю его каждую минуту, даже когда сомневаюсь в этом. Люблю в нем все: как он слегка сутулится, как бросает в траву окурок, люблю его небольшую лопоухость, родинки на лице. Я хочу его обнять, крепко. Прижаться щекой к его груди и зажмурить глаза. У меня вот снова наворачиваются слезы, и я понимаю, что так нельзя. Неправильно. И, скорее всего, не за что его до такой степени любить. Но разве любят за что-то?

Мне казалось, что я сойду с ума или попаду в клинику неврозов. Альбина Игоревна сообщила мне о том, что Миша остается до конца месяца, потому что Хмелин никак не может утвердить того, кто будет теперь вместо него. Конечно, было проще всего изменить график работы охранников, но Вадим Викторович почему-то не был согласен на этот вариант. Я же боялась будней, ведь в выходные никто не может подписать заявление на увольнение, никто не может выдать расчет и трудовую книжку. Я не могла успокоиться. Я не уставала повторять про себя, как же я боюсь, что он уйдет. Я не могла спокойно есть, сидеть, смотреть в окно, говорить по телефону, говорить с людьми, которые ко мне приходят. Я смотрела с недоверием на всех, кто при мне произносил его имя или фамилию. Все будет хорошо. Я повторяла это про себя, но не верила собственному внутреннему голосу. Кажется, еще немного, и мне будет плевать – останется Миша или уйдет, лишь бы закончились эти качели и переживания.

Мне было совершенно безразлично, кто находился рядом, и я абсолютно перестала переживать о том, будет ли Хмелин доволен тем, как обстоят дела дома. Я не общалась с Галей, не писала ей записок, где на этот раз нужно прибраться с особенным старанием. Мне было все равно, Вадим же, кажется, не замечал этого, он старался проводить со мной как можно больше времени. Может быть, специально; мне же он объяснял ситуацию тем, что устает на работе из-за важных переговоров, и поэтому не готов терять лишние два часа на дорогу за город. Мне было все равно, ведь вечерами он сидел в своем кабинете, изредка спрашивая меня о чем-то. В этой квартире мы могли бы никогда не встречаться, даже если бы Хмелин жил там постоянно. Моя комната находилась в дальнем углу коридора. Его кабинет и спальня – по коридору направо от гостиной и кухни.

Я зашла к нему в кабинет, скрестив руки на груди, чтобы уточнить, что он будет на ужин. Хмелин был в особенно приподнятом настроении, он смотрел какую-то политическую передачу и лениво потягивал виски из небольшого бокала.

- Я поеду на открытие яхт-клуба в пятницу с тобой, - сказал мне Вадим, не обращая внимания на мой вопрос про ужин.
- Нет, - спокойно сказала я.
- Почему?
- Не хочу.
- А куда хочешь?
- Никуда.
- Хочешь только к Девятову.
Я промолчала.
- Но его скоро не будет. С глаз долой - из сердца вон.
- Ммм, - промычала я, хотя все следующие слова уже были мне неважны.
- Я возьму нового охранника. Его теперь будешь любить.
- Вряд ли, - я говорила спокойно.
- Ты говорила, что уйдешь от меня, если я уволю Мишку.
- Говорила, - я помнила тот день и собственные слова.
- А если я тебя назначу директором?
- Я не хочу.
- А кем хочешь?
- Не знаю.
Я отвечала честно, пыталась свести разговор к чему-то другому: к этому яхт-клубу или к окрошке на квасе, но Хмелин меня не слушал и продолжал говорить о своем:
- Так мы его оставляем? Или нет?
- Оставляем, - сказала я, хотя изнутри у меня перехватывало дыхание. Меня как будто вжимало в какой-то невидимый угол, я становилась внутренне маленькой и беззащитной.
- А он не хочет оставаться, - сказал Хмелин, растягивая каждое слово. Я видела, как в его глазах прыгали искорки. Я знаю, что он видел мою боль и наслаждался тем, что меня это задевает.
- Если не хочет, пусть не остается.
- Но мне-то что делать? Я не могу его уволить, ты ведь потом меня съешь.
- Да, - я почувствовала, как подступают слезы, но я не могла себе позволить разрыдаться прямо в кабинете Хмелина.
- Но у него жена и дети, тебе-то что с того? А когда его не будет рядом, ты его забудешь.
Он смотрел на меня, я смотрела на него, поджав губы. Мне было больно, но я не знала, что делать. Наконец мне удалось перевести разговор на ужин, и я ушла. Я была зла, я доставала тарелки с полки и  была готова их разбить.

Бинго, Вадим Викторович! Теперь и я пополнила ряды тех, кто проклинает его скверный характер. Лучше бы он орал, лучше бы ругал меня за то, что я ленива и глупа. За то, что подрядчики сорвали все сроки и за то, что я ничего не понимаю в проведении историко-культурной экспертизы. За то, что в очередной раз не отругала Галю, когда она забыла протереть пыль на цветах в его кабинете.