В золотой клетке

Глава 28

Я хотела вернуться назад только потому, что не знала, куда идти вперед. Дни не отличались друг от друга, и теперь я с трудом могу вспомнить, чем тогда занималась, какие события происходили в «Билдап», куда мы ходили со Светой. После сто восемьдесят первого дня без Миши я сбилась со счета и бросила это занятие: в конце концов, какая разница, сколько календарных дней прошло, если он всегда был в моем сердце. Где же он был физически, я наконец смогла узнать, теперь я знала название предприятия и его точный адрес, но и представить не могла, каким чудом оказаться в промышленном районе незнакомого и почему-то пугающего меня Рыбинска. Я вела себя так, словно жизнь вернулась на круги своя, убеждала себя в том, что о Мише нужно молчать и ни при каком условии не упоминать его имени, не краснеть как глупая школьница, если кто-то из коллег про него говорит. Я даже забыла о мыслях об увольнении, ведь пока Катя в декрете, Мишу что-то связывает с «Билдап».

В тот день Галя была на больничном, и мне пришлось оторваться от собственных страданий, чтобы заняться генеральной уборкой; что-то подсказывало мне, что этим вечером Хмелин нагрянет в гости после какого-то мероприятия в ресторане неподалеку. Кажется, я начинала понимать, почему Галя ничего не успевала: пусть масштаб квартиры был не таким пугающим, но четверть часа я ходила туда-сюда, не зная, с чего начать. В итоге я решила разобраться с комнатой Хмелина, его кабинетом и прихожей. В его спальне я была впервые, я потянула тяжелую дверь и зашла в небольшую, но уютную комнату в песочных тонах. На стене сбоку висел его портрет, я инстинктивно дернулась. Его взгляд был ужасен, он был как будто настоящим и следил за каждым моим шагом, где бы я ни стояла. Что там с феноменом Моны Лизы? Я мысленно пожала руку неизвестному художнику и подошла ближе. Странно, но в жизни я никогда не обращала внимания на черты лица Хмелина, разве что при первой нашей встрече. Теперь же я рассматривала его лицо, его внешность была отталкивающей. Нет, он не был уродлив, но его стальные глаза внушали беспричинный страх, холод во взгляде, близкий к агрессии, заставлял отвернуться. Никогда бы не повесила такой портрет в спальне!

Я старалась не обращать внимания на ту стену и не поднимать глаз, разложила журналы в две равные стопки, собрала с кровати разноцветные фантики от конфет и вдруг поняла, что на этом не отделаюсь – нужно поменять постельное белье. Честно, я делала это впервые, ведь дома у меня не было двуспальной кровати, и теперь я понятия не имела, с какой стороны приступить. Я разулась и стянула покрывало, пододеяльник и простынь. С наволочками было проще. Ай! Я вдруг чем-то уколола ногу. Разве эти наволочки были на пуговицах? Но нет, отлетела не пуговица, а маленькая серебряная сережка. Я взяла ее в руки и начала сомневаться. Возможно, это не серебро. Что? Я тут же скривилась. Скорее всего, вещица принадлежала какой-то девушке, которая лежала в кровати Хмелина с более понятной целью, чем я теперь. Возможно, это была Яна Соколова? Но нет, эта сережка вряд ли могла принадлежать стильной особе. Я надела бы нечто подобное, если бы мне было лет тринадцать. Может быть, она принадлежала девице легкого поведения? Эта мысль мне была противна. По сути, мне не было дела до того, чем занимается Хмелин и в каких он состоит отношениях, но мне было неприятно, что девушки подобной категории могли появляться в этой квартире во время моего отсутствия.

Кое-как я разделалась с постельным бельем и вновь вернулась к сережке. Почему-то я никак не могла решить, что с ней делать. Оставить на видном месте или же выбросить? Ведь никакой материальной ценности она из себя точно не представляла. Наверное, где-то на рынке  можно было купить нечто подобное в пределах пятидесяти рублей. Образ Хмелина никак не монтировался у меня в голове с образом девицы, способной носить подобную бесвкусицу. К тому же, какая проститутка стала бы прятать одну сережку в наволочку? Ведь не могла же она оказаться там случайно. Бред! Я открыла окно и выбросила ее на проспект. Мне не было дела до личной жизни Хмелина, мне было достаточно собственных страданий.

Моя интуиция не подвела: спустя час Хмелин хлопнул входной дверью и, сухо поздоровавшись, прошел в свой кабинет.

- Лиза! – услышала я спустя несколько секунд. – Какого черта!

            Конечно, я пропущу и заменю все нецензурные слова его речи, потому что за эти годы я научилась без проблем переводить матерный Хмелина, равно как и его язык жестов, на русский и обратно. Я зашла в кабинет и увидела странную картину: Хмелин стоял над сломанным фикусом, размахивал руками и что-то несвязно орал.

- Если ты не хочешь поливать цветы, выброси их к чертям!

По моей спине пробежал холодок, и если бы могла, я бы тут же сбежала. Но я была знакома с Вадимом Викторовичем достаточно, чтобы понимать – уход от ответа равносилен самоубийству. В действительности из-за этой глупой истории с сережкой я не успела добраться до его кабинета, даже не заглянула туда и потому не знала, что бедное растение согнулось настолько, что стебель не выдержал и переломился. И все бы ничего, если бы земля не рассыпалась на светлый ковролин. Мне хотелось расплакаться и позвать Галю, и я проклинала ее за то, что она так не вовремя ушла на больничный.

Хмелина было уже не остановить – вероятно, его кто-то разозлил еще до меня, - и теперь он упрекал меня в криворукости и наплевательском отношении к нему, своей работе и всему, что находилось вокруг. Я не спорила, я понимала, что это, скорее всего, так и есть. Да, так оно и было! Я согласна, я слишком ленива, я ничего не понимаю в работе и ничего не делаю по дому. И да, на самого Хмелина мне наплевать. Абсолютно. Если бы вот теперь, в эту секунду он растворился или улетел на Марс, я была бы только рада. Но, несмотря на все логичные доводы, мне было обидно, и я вернулась на кухню в минорном настроении. Сам Хмелин спустя час уже ничего не помнил или делал вид, что не помнит, потому что я не спешила разбираться с фикусом в его кабинете. Он пил чай и смотрел новости, развалившись на диване в гостиной. Я зашла забрать свой ноутбук, он обернулся и как будто между прочим заметил: