Вагон для храпящих. Сборник рассказов

Племя воздушных шаров

 

в соавторстве с Ильей Новаком

 

Ночью в таких местах хочется умереть

 

 

Растущие вдоль железнодорожной насыпи пыльные кусты, гниющий кривой овраг, чахлое редколесье, весь этот мертвый пейзаж, похожий на выцветшую фотографию, — он появляется лишь когда, грохоча колесами, мимо проносится поезд, и пассажиры со скуки глядят в окна. Днем здесь летают птицы, бегают одичавшие собаки, а иногда к насыпи забредают пьянчужки из колхоза, называемого теперь фермой... днем, конечно, этот пейзаж есть. Но не сейчас, не ночью. Ночью поезда проезжают редко, птицы не летают и собаки спят, а потому здесь всё исчезает.

Возьмем Эйфелеву башню. Она высится посреди города, как длинная свеча, поставленная в центре блюдца, у всех на виду. В дождь, грозу или бурю, глухой ночью или ясным утром — всегда с разных сторон к ней обращено множество взглядов, которые укрепляют ее, пригвождают к стене реальности. Или пирамида Хеопса, Стоунхендж, Колосс Родосский: это такие значительные, оставившие след в истории постройки, они стабильны уже сами по себе, явственны и незаурядны; множество людей помнят о них, думают о них, рассматривают фотографии и открытки с ними, а потому Стоунхендж и пирамида не могут не быть всегда, и если вокруг полно зевак, и если пусто. Но кривой овраг и пыльные кусты вдоль старой железнодорожной насыпи... Нет-нет, это же несерьезно, они слишком обыденны, слишком дурны и безобразны в своей мертвой бессмысленности. Никто никогда не рассматривал этот пейзаж, чтобы запомнить его. Эйфелева башня расположена словно на шумном, ярком перекрестке, на столбовом пересечении магистральных дорог реальности, а места вроде этого — будто в дальних, затянутых блеклой паутиной закоулках пространства, и когда их никто не видит, они сами собой накрываются густыми тенями, цепенеют, впадают в спячку, растворяясь в теплом сумраке. Овраг, кусты и редколесье теряют свой смысл, поглощаются небытием и становятся аморфной субстанцией неопределенного цвета, которая лишь под чьим-нибудь взглядом может вновь обрести суть и форму оврага, кустов, редколесья; ночной пейзаж есть лишь только когда его видят, а когда не видят — его нет как нет.

Но сейчас пейзаж присутствовал просто потому, что ведь не могли они с Валерией висеть в пустоте. На смятой траве была расстелена рубашка Андрея, он лежал на ней спиной, а на нем лежала Валерия.

— Здесь неприятно пахнет, — сказала она, приподнимаясь. — Пойдем.

Андрей моргнул, пытаясь отделаться от ощущения, что пока они лежали неподвижно, с закрытыми глазами, вокруг была лишь серенькая, тихо пузырящаяся пена ночи, и только теперь, когда они зашевелились и посмотрели на окружающее, ничто под их взглядами мгновенно обратилось склоном насыпи и глинистым оврагом.

— Интернат уже закрыли, — возразил Андрей. — Дежурный внутрь не пустит.

— Не лежать же здесь всю ночь.

— Почему? Можно и...

— Нет, холодно будет.

И вправду становилось прохладно. А еще очень уж тоскливо. Неудачное место для любви, неудачное время. Ночью в таких местах хочется умереть.

— Ладно, пойдем.

Валерия встала на колени, Андрей сел, натягивая рубашку.

— Ноги тут поломать можно, — пробормотал он спустя минуту, обходя овраг и шелестя сухим бурьяном.

Валерка шла следом, обеими руками вцепившись в его ремень. Еще одна особенность подобных мест — тишина, такая же мертвая, как и все остальное: ведь если здесь и есть что-то, способное издавать звуки, то нет никого, кто эти звуки может услышать... а, значит, и звуков никаких нет. Но сейчас тишину нарушал треск бурьяна и шорох осыпающихся по склону твердых комочков глины.

Миновали овраг, обошли лужу грязи. Возле дерева, растущего немного в стороне от границы редколесья, Андрей остановился и сжал ладонь Валерии.

— Ты чего? — спросила она.

Он молчал, глядя то на оставшуюся позади насыпь, то на деревья, сквозь которые должно было виднеться поле, но не виднелось ни черта, лишь черная пустота.

— Что случилось?

— Понимаешь, я вдруг направление потерял. Не могу сообразить, куда идти.

— Как это потерял? — Валерия шагнула ближе. — Не говори так, а то мне становится страшно.

— Извини, Валерка, просто смотрю... вокруг темно и...

— Испугался?

— Нет, при чем тут? Не испугался. Ну, то есть, может, и испугался, но не в том смысле, что темноты, а просто тут так...

— Грустно? — спросила она после паузы. — Здесь грустно, да? Мне тоже кажется.

— Вот, грустно. Или даже не грустно, а... Не могу сказать как. Мы вроде не на Земле, а непонятно куда попали.

— В Атлантиде, — сказала Валерия, подумав. — Провалились сквозь время и попали в Атлантиду.

— И интерната больше нет, — подхватил Андрей, обрадованный, что она понимает. — Ни фермы, ни коровников...

— И железной дороги тоже нет, а вместо нее... Ой, откуда эта веревка?

В кроне дерева зашуршало, и Андрей различил свисающий канат. Тот медленно плыл над землей, цепляясь за ветки. Лохматый конец мотался из стороны в сторону.

— Что это такое? — прошептала Валерия.

Прозвучало сдавленное проклятие. Когда на них стало медленно падать что-то округлое и темное, Андрей отскочил, потянув за собой Валерку.

Он споткнулся и сел в траву, выпустив руку девушки, глядя на большую корзину, которая, ломая ветки, опускалась сквозь крону. Воздушный шар слабо мерцал в темноте. Кажется, он был поврежден: сфера морщилась, из нее с тихим шипением выходил газ. В конце концов корзина ударилась о землю, а шар повис, запутавшись в ветвях. Невысокий мужчина выбрался из корзины и встал перед невольными свидетелями аварии, уперев руки в бока.



Ольга Жакова

#30013 в Разное

Отредактировано: 02.06.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться