Вечность внутри стен

Размер шрифта: - +

9.1

Вечность начинает последний отчёт к финалу, в котором их судьбы размыты горячим дождём, словно радуга. 


Морозный вдруг ветер забирается под одежду и призрачным языком лижет кожу, влажную от пота, проходит по позвоночнику и рёбрам, оставляя свой, жгучий колючий след – слабые, едва сопротивляющиеся, они печатают новые главы деревенеющими пальцами, при открытых настежь окнах, надеясь стереть странные краски с головы. Иначе – невыносимо душно, будто всё тепло остаётся под кожей, пузырится там жидким железом и опаляет каждую клеточку до хрустящей клочки. Они чувствуют биение своих сердец, что будто ломает рёбра и оставляет острые болезненные осколки – в груди жжёт, выжигая внутренности и сдавливая дыхательные пути тугими путами. Кровь обжигает вены, остаётся на месте и невыносимо болит, словно обваривая внутренности. Все препараты буйствуют, вызывают полный букет отрицательных качеств и едва не убивают, доводя тела до предела и закрывая сознание пеленой. Даже без новых порций не становится лучше, когда время уходит, словно сметается ветром пыль с лавочки – они ещё не теряют надежды, ведь сильны внутренне до зависти и боли от прокушенной плоти. Потому, что сильны во всех смыслах – не зря же заражённые и инакомыслящие в глазах других, отстранённые от контактов с внешним миром.

Редко кто соглашается переспать с первым встречным, даже во имя спасения, а руки не помогают. К тому же, забывая вечер или суп на плите, пугаясь своей тени и вдруг теряя сознание, всё кажется слишком необратимым, чтобы даже пытаться. Мир меняется в мгновение, которому, на самом деле, несколько дней – оно показывается уже засохшими красками с неровно наложенными мазками, что не красивыми разводами с ярким ободком пестреют в столь не идеальном, мрачном мире. Те, кто со своими партнёрами сбивают накалившийся градус возбуждения, лишь немного улучшая ситуацию, всё также чувствуют все побочные эффекты, полностью – от провалов в памяти до потерь сознания, жуткой рвоты и расстройств пищеварения. И помочь им, по сути, некому – врачи местной больницы заинтересованы, врачи-фикрайтеры стараются на пределе возможностей, лекарства лишь немного спасают.


Двадцать первая теряет сознание в своей квартире, ударяясь головой о пол болезненно, словно ломая кости черепа и мозг превращая в сероватую кашу с множеством нервных прожилок. Лишь сосед, с которым они делили продукты и покупали их по очереди – «удобнее, экономнее, тебе и мне меньше ходить тут» – помог ей, занеся в очередной раз продукты и, увидев её, поднимая с пола, пытаясь помочь по мере сил, и, оставляя её на диване, уходя к единственному знакомому врачу, тихо шепча обещания. Он ведь, в конце концов, не заражённый, не привитый, не пьющий чай в том чёртовом поезде фикрайтер, скрывающий естество до последнего и поддающийся лишь на угрозы в адрес близких. Слишком добрый, он, обязательно – верит мир, он, двадцать первая и все соседи – сможет помочь и спасти, иначе никак и быть то не может.
И, через час, он приводит пятьдесят восьмую, взволнованную и сонную, что под нос сует противно пахнущие мелки, от которых та вздрагивает, открывает глаза и чихает. На лице её недоумение, голова кружится и болит, но сознание разъясняется, возвращает миру украденные упрямые краски. Двадцать первая отвечает слабо и тихо. Без привычной активности и яркости. 


«Всё в порядке. Мне лучше. Спасибо за заботу…» – сквозь шёпот тысяч голосов в голове и рвущиеся наружу внутренности. Подавляя солоноватые признания на кончике языка и совсем не плача.


В бумажном пакете, принесённом пятьдесят восьмой, остались сладкие булочки с клубничным джемом, ещё горячие. У теста привкус сливочный, приятный, и джем оставляет приятный привкус на языке. Она предлагает их уже на небольшой кухне, на что соседи-друзья, а может и любовники, соглашаются. Не пропадать же добру, правда, да и подобное тут не дёшево – это не конфеты, печенье или тортик. Это – домашняя выпечка заботливыми руками, переполненная добротой и сладостью мёда.


– Это сто восьмая, старушка с третьей квартиры, испекла... – женщина пожимает плечами на немой вопрос в глазах обоих, откусывает кусок и запивает его чаем, что заботливый сосед, четвёртый, заварил в красивых белых чашках, из литрового чайника с заваркой. Ей подобное привычно и отказываться от выпечки, тут дорогой почти несоизмеримо с внешними ценами, она не может – вновь ест сладкий, пропитанный мёдом, торт, благодарит старушку и улыбается. Сто восьмая в ответ что-то говорит, зовёт приходить чаще, а вся кухня у неё заставлена едой, которую она любит, и на профиле вот уже третью неделю пестреет первая тысяча подписчиков. Милая, добрая старушка с прекрасными блюдами так и остаётся фикрайтером, пишущим высокий рейтинг в деталях, разыгрывая сюжет на купленных для этого куклах. Ничто ведь не мешает оставаться такой, какая она есть в душе – это ведь не смешивается, даже не граничит, просто разделяется условной стеной и помогает двигаться дальше после кончины супруга от приступа.
 

***



То, что двадцать восьмая пропадает – так, чтобы совсем, ни в одном уголочке города, всеми частичками – замечают только через пару дней после случившегося. Просто однажды не находят утром ни дома, ни у соседей, ни у знакомых. И тут впору быть тревогу, да некому – лишённые сил, все ждут конца, чувствуя оттенки обречённости и собираясь дать отпор потом, в самые лица. А она не возвращается ни через день, ни через два – не подаёт никаких и нигде признаков жизни, не встречается в городе или у самой стены. Все прекрасно понимают, что сбежать она не могла, и вывод напрашивается сам собой. Хуже ведь быть не может.


Это всё выглядит, словно хитросплетение сюжета, в котором под безыскусной корочкой скрыта кисло-сладкая, волнующая чувства начинка. Их палачи живут с ними в пределах одного города, вместе с бледным, изнеможённым до этого, юношей, что ставит свои условия в обмен на сотрудничество. Он уже чувствует мягкость и теплоту чужой кожи своими пальцами, перебирает длинны волосы и утыкается носом куда-то в шею, бормоча о счастье и лениво отвечая на вопросы палачей, пока девушка в его руках крепко спит. Он ведь, правда, вновь сильный – без этих постоянных препаратов и уколов, с нормальной едой и при нормальных условиях жизни, с крашенными блондинистыми волосами и цветочной внешностью. 

Двадцать восьмую так и не находят – и закрывают на это глаза, прося мысленно прощения.



Марина Богуславская

Отредактировано: 26.10.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться