Ведьмесса Lite 1

Размер шрифта: - +

6. Три года спустя. Подстава

— Держи, держи, держи! Не выпускай! Подтягивай к берегу! Да вываживай, вываживай! Да что ты! Да нет! Да куда ж ты через голову! Разззява! Эх, ушел…

Расстроенный Лешка мечется по берегу, по-петушиному взмахивая руками, по-мужски скупо оплакивает потерянный улов. А мне смешно до колик. Хотела бы остановиться, да перестать хохотать, но зверское выражение лица парня никак не дает успокоиться.

— Ой, не могу! Ой, погибаю! Помогите кто-нибудь!

Только помогать некому. Одни мы с ночевкой на берегу. Тихо вода катится. По другую сторону Волги плавится закат. Перистые облака широкими мазками усеивают небо. А я лежу пластом на пропитанном солнцем песке и все никак не могу расстаться с удилищем, прижала его к себе, словно мать ребенка.

Наплевать, что юбка задралась, что спина мокрая. Главное — незабываемая поза Лешки, тоскливо уставившегося туда, где секунду назад, хлестко хлопнув охвостьем, исчез мой пятнистый, почти заарканенный налим. Но, как ни странно, лично я чувства утраты не испытываю, так как все-таки подержала в руках, ну, в смысле на другом конце удилища. А спутник подержать не успел, потому расстраивается.

— Ладно, Леха, не плачь, — подначиваю я его из лежачей позиции, нежно оглаживая при этом крепкий удилищный ствол, — Будет и на твоей улице праздник. Вот увидишь, этот налим поплыл рассказывать своим, как вкусно на этом берегу кормят. Сейчас как остальные наплывут, как стаей подвалят, так тебе ведра не хватит! Устанешь сачок подставлять.

— Глупая ты, — улыбается парень, — Плакал наш улов. Ты с налимом на пару его распугала. Так что сматываем удочки, — он действительно начинает паковать снасти, планомерно, неторопливо: каждую донку — в свой мешочек, крючки-поплавки — в коробочки, а прикормку — с размаху в воду. Видно, опротивело ему со мной рыбу ловить. Больше не возьмет на Волгу. Хотя дурак, если так!

Пользуясь возможностью, я разглядываю чаек, цепляюсь глазами за белесую стрелу летящего в чужие края самолета. Высоко идет, в теплые страны, туда, где осени нет, зима — мягкая, а жизнь уже потому легкая, что тяжелую шубу не нужно на собственных плечах носить.

Эх, последние деньки провожу на приволье... Как оно дальше?

Лешка заканчивает паковаться, оборачивается:

— В кого ты только, Ришка, такая бесстыжая? — замечает мои голые ноги с тесемками черных стринг, — Допустим, я — твой парень. Но все равно можно бы прикрыться.

— Зачем? Никого же вокруг, — его смущение меня изрядно раззадоривает. Так и подмывает потехи ради еще футболку повыше задрать, под которой ни намека на бюстик, — Да ладно, Лешик, не нуди! Знала бы, какой ты закомплексованный, лучше бы Ваньку из параллельного выбрала. Он по первости тоже был неплох, пока не пошел в мореходку. С тех пор только задавастее стал.

Парень вспыхивает, сжимает кулаки, играет скулами, даже уши бруснично пламенеют в придачу к щекам. А мне внезапно становится грустно. Отчего? Пока даже сама не знаю...

                                                           *****************

— Раз, два, три, четыре, пять, — кто-то считает за кадром вслух, снова и снова доходя до десяти и дальше по кругу. Голос хриплый, сухой, свистящий, нечеловеческий.

В серебристом небе над головой раскачиваются три солнца. Именно раскачиваются, как маятники, туда-сюда-обратно. И тихое тик-так-тик-так, только стрелок нет, и курантов не слышно или кукушки на худой конец.

— Ну, хочешь, я тебе покукую, если уж совсем невмоготу? — включается в разговор невидимый собеседник. — Ностальгия — она такая, как нагрянет, не отобьешься. Бросишь ей какую-нибудь мелочь в пасть, вроде тех же самых часов с кукушкой, сразу угомонится... Ну что, попробуем? — он действительно пытается что-то прокуковать, получается нечто среднее между карканьем и кукареканьем.

— Вижу, не угодил, — сокрушается голос. — Но ты тоже виновата. Трудно воспроизводить воспоминания, в которых такой бардак, — он на секунду умолкает. — А может опять поиграем в мою любимую, тоже из твоих закромов. Как ты эту игру называешь?

— Классики, — неохотно отвечаю ему, всем существом сопротивляясь, но зная, что отговорить невидимого невозможно.

— Точно! Давай! Сейчас-сейчас, — он копается, возится, напрягается. Это все можно уловить по  шуму манипуляций за гранью видимости.

А потом с его подачи золотистый песок превращается в черный асфальт с крошечными морщинами трещин. По бескрайней  поверхности рисуются, множатся меловые квадраты, помеченные цифрами. Полный набор от единицы до бесконечности гулливерскими шагами вдаль.

Одновременно я чувствую, что становлюсь ниже, мельче, букашкой падая на асфальт. Голова кружится, мысли сбиваются. Наклоняюсь, пытаясь разглядеть, во что же такое одета. Вижу край изношенного школьного платья, коричневого до тошноты. Чуть ниже —  ободранные коленки под коркой запекшейся крови, тощие щиколотки, белые носки, безразмерные сандалии на вырост.

Понимаю, что снова стала ребенком, словно не было  промежуточных лет. Стою, а с неба слышится:

— Ну что замерла? Давай! Беги! Время пошло. А ну! Раз, два…!

Секундно кажется, кричит Лешка. Не сегодняшний — чопорный, чужой, а вчерашний —  из детского прошлого.

Из дебрей безвременья меня вырывает тот же неживой голос:

— Ты там что? Размечталась или приснула? А может просто хочется монстра позлить? Если да, то отчаянно не советую. Не доросла ты еще коленками до настоящей вселенской злобы. Гляди! Будешь бес толку упираться, мало не покажется! Возьму, да перестану подсказывать! Как думаешь, сама управишься? А ведь время идет, срок подходит…



Мартусевич Ирина

Отредактировано: 25.09.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться