Венок сонетов

Font size: - +

3. Птицы и клетки (Вегурдарни. Иллэнэ)

Птица в небе, птица в клетке. Вегурдарни.

Меня зовут Вегурдарни, и я – хозяин этого мира. Я расскажу про странницу. Про то, как она глядела на меня сияющим влюбленным взглядом, таким искренним, что от тоски сжималось сердце. И лишь иногда, когда ее взгляд ласкал огонь в камине, в глубине глаз появлялась неизбывная тоска, страшная и звенящая, и моя душа наполнялась каменистой болью. Тогда я обнимал ее, или приносил ей стакан горячего сфана, или просто гладил ее алые волосы. Вот наша история, и ветра помнят ее.

Она появилась у меня три года назад. Вошла через западную дверь, спустилась с гор, поднялась из долины. Усталая походка, стройная и тоненькая фигурка, дорожная одежда, потрепанный плащ, за плечом – старая лютня и котомка, и еще – посох. Все. Не колдунья, не эльфийка, не дриада - почти наваждение, легкая, как ветер. Было в ней что-то неуловимое, чужое.

Она улыбнулась мне, попросила напиться и хлеба. Я удивился – как такое невесомое беззащитное существо может не бояться меня? Все жители окрестных сел избегали моего дома, подозревали во мне людоеда, или старого колдуна, или убийцу, или дракона. Ни одно из этих подозрений не было лишено основания. Но я никому не делал зла. Уже много лет.

Она лишь улыбалась, и в глазах у нее мерцали нездешние горизонты.

Я полюбил ее с первого момента, как глянул в глаза, отражающие бесконечность. Такие, как я, могут это видеть. Но не могут понять. И все же стремиться к неизведанному, стремиться хотя бы обладать – неизвестностью и чудом.

Она пообещала заплатить за обед историями, песнями или музыкой. А если нет, то у нее есть серебро, оно тут считается драгоценным? Считается, заверил ее я, но мне оно не нужно, у меня и золота-то слишком много. Ее голос был неуловимо-чужим, слова – на странном языке, который я понимал, как и она - меня, но я понимаю многие языки, и говорила она не по-здешнему. Только я не мог понять – как…

Странница.

Она осталась у меня на обед, и я слушал ее песни о дальних берегах, о волшебных горизонтах, о свободе полета сквозь страны и судьбы… Ее простые тихие истории звучали завораживающе.

Ее звали Иллэнэ.

Я расспрашивал ее, почему же она не боится бродить одна, почему не носит оружия, амулетов? Она же смеялась, и говорила, что умеет избегать опасностей. Если она не захочет, ни одна беда не встретится на ее пути. А кто же хочет бед? Это ее дар странницы. Она просто идет вне бед, минуя их, не замечая. Ни разбойники, ни смертоносные лавины, ни бурные потоки, ни случайные войны ей не страшны. Даже дикие звери просто не чуяли ее. За такой дар половину жизни отдать не страшно…

Я опустил глаза. Уже тогда я понял, что я стану ее бедой, главное бедой в жизни этой вольной пташки. Она же безмятежно глядела на меня и, звеня струнами своей лютни, пела песни дорог.

Раз у нее талант дорожной удачи – редкий, но в нашем мире такой бывает, и она не испугалась ко мне прийти, значит, я не беда для нее, а удача. Я привык получать все сокровища, до которых могу дотянуться. Кто знает ее судьбу? Я и есть – она!

…Сфан – голубой напиток забвения, она выпила без всяких подозрений, да и понятно, вкуснее его не было в этом мире. Бледность кожи и темнота в ее глазах испугали меня. Она упала на стол, словно выпила яд. Ни на одного человека сфан так не действовал. Ее сознание рухнуло сразу, а не утекало по капле, как должно бы! Ее сердце билось медленно и неуверенно, и я отнес ее к камину, уложив на шкуры. Прислушался к ее душе – пусто. До самого дна – ничего! Пустота.

Что я наделал? Но разве мог я остановиться. Пустота манила наполнить ее. И я весь остаток дня рассказывал ей то, что она теперь и до скончания века должна была помнить! Она слушала. И пустота наполнялась смыслами. Когда она очнулась, она улыбнулась мне. Узнала. Вспомнила меня и нашу историю. И вот уже очень скоро я услышал от нее…

- …Вегу! А помнишь, как лет пять назад мы ездили в Уккат? Я так давно там не была. Давай снова поедем, а? Там такие сказочные замки!!!

Насмешка… не почудилась ли она мне? Нет, не может быть. Просто еще одно воспоминание, которое я иногда рассказывал ей, подавая разбавленного сфана. Преступник всегда боится наказания и разоблачения.

И порой жаждет его. Я разглядывал Иллэнэ и улыбался. Ее глаза горели страстью дорог, и кто я такой, чтобы лишать ее этого.

- Милая, Иллэнэ моя милая, конечно, поедем!

Она всегда говорила о дорогах, о тропинках, о дверях и путях, о путешествиях и ветрах. Во сне она металась по шкуре, и кричала на незнакомых даже мне языках. А потом, просыпаясь, нежно целовала меня. И звала в Уккат, или в Янду, или в Крамме…

Куда угодно, лишь бы не сидеть в моей пещере, и не глядеть в огонь камина. И мы ездили. Ходили пешком, взявшись за руки, как малые дети. Тогда она выглядела счастливой. Да что там, я сам – был счастливым. Наконец.

А когда за окнами бился ветер, она сжималась в комочек, робко и странно глядела на меня, словно пытаясь вспомнить что-то. Найти в моих глазах. Не могла.

Я даже не мог расспросить ее о жизни «до». Жизнь «до» была проста и романтична. И придумана мной в первый день нашей встречи. Я не знал про Иллэнэ ничего, не мог знать… Не мог вычитать в ее душе – сфан проникает в самые глубины души, и никак не вернуть то, что было «до»…



Александра Хортица

Edited: 11.12.2018

Add to Library


Complain