Веридор. Одержимый принц

Глава 1 (4)

Отреагировать на сие громогласное заявление лорд Див не успел - с палубы донеслись грубые выкрики матросов, щедро разбавленные благим матом. Оба, и кронгерцог, и первый министр, не сговариваясь, вскочили на ноги и, несмотря на относительную трезвость, наперегонки бросились наверх. Не хватало только какой-нибудь катастрофы и тем паче бунта! 
А так и не замеченные случайные свидетели "государственноважного разговора в трюме" выбрались из тени, но не спешили делиться впечатлениями от услышанного, хотя расслышать их сверху навряд ли было можно. После продолжительной паузы первым в полумраке трюма раздался на удивление довольный голос Лихого: 
- Кузен Эзраэль... Вот удружил дядюшка! Хотя... По мне, кузен Эзраэль это куда лучше, чем брат Эзраэль... Его Величество король Веридора Эзраэль Гневный... Король Эзраэль Первый... Пф! Как удачно мы свалили из Веридора, не хватало еще походить под властью Одержимого короля! 
- Хорош, Лихой! - оборвал брата Гвейн. - Из Рая со временем вышел бы неплохой король. 
- Так о том и речь, что со временем, а последнее испытание отбора Истинного Наследника уже на носу. Слушай, одного не понял: за каким демоном вообще эта корона нужна? 
- Это первый артефакт власти и своего рода индикатор, сам же все слышал. На коронации правители надевают её при всем честном народе и изумруд должен загореться в знак признания прав на трон, причем выбор короны никто не может оспорить. Что же касается Истинных Наследников... сам этот отбор знаменует что-то вроде добровольной передачи короны следующему поколению. Победа в последнем поединке знаменует поражение прежнего правителя, после которого он обязан уступить трон сильнейшему. Так что отец собрался на отдых. Другое дело что об "отставке" короля никто не распространяется и, готов спорить, даже дядя Джанго не помнит об этом негласном "законе" отбора. 
- Но если эта корона - последняя инстанция, почему просто тогда на всех претендентов не примерить её и всего делов? 
- Потому что если корона признала кого-то, то она выжигает жизнь каждого, кто осмелится не то что водрузить на голову, в просто взять её в руки, если, согласно праву первородства, этот храбрец или глупец, что более вероятно, имеет меньше прав, чем предыдущий "избранник". Если последний жив, разумеется. 
- Ничего не понял, - чисточердечно признался атаман. - Давай по существу, а не абстрактными фразами. 
- Ну смотри: на коронации отца корона признала правителем Кандора Х, потому что на тот момент его старший брат был изгнан из рода Веридорских. Её может трогать только Его Величество, остальных - убьет. Всех, кроме дяди Джанго и его детей, поскольку они относятся к старшей ветви, а признанный короной монарх - к младшей. Поэтому то и судачат при дворе, что у сиятельного лорда Джанговира куда больше прав на престол, чем у нынешнего короля. Дяде достаточно пробраться в королевскую сокровищницу, выкрасть корону и при скоплении народа нахлобучить на голову, и все - наш отец больше не король, да здравствует Джанговир I. Наше счастье, что Светлейшая, да и вообще никто, кроме Веридорских, не в курсе. Собственно, нечто вроде этого и произошло, только корона коснулась не дядю, а Рая. 
- А если бы такое выкинула не эта ведьма, а, скажем, твоя мама? 
- Ну, испустили бы мы вдвоем дух, отец ведь еще жив. А если бы Кандор Х умер и корону надел, скажем, ты, а я захотел бы сесть на трон, мне, опять же, понадобилось бы только раздобыть корону, и изумруд... ну, помнишь, тот самый, о котором ходят байки, мол, до него могут дотрагиваться только Веридорские и, если один из нас выковорит его из этой короны, то не видать нам власти и престола, как своих ушей. Так вот, он отверг бы тебя и загорелся бы надо мной, потому что я старше. 
- Получается, "избранник" короны умер - трогай, кто хочет, - задумчиво пробормотал Лихой, - а если жив, то остальных, кроме тех, кто там из старшей ветви... как ты сказал? Выжигает жизнь? 
- Да, я откопал старинный трактат в дворцовой библиотеке по древним родовым артефактам и вычитал все свойства нашей короны. Одно из них - охрана прав более достойного по праву рождения. Если изумруд действительно загорелся над Эзраэлем, то, вздумай отец или кто-нибудь из нас надеть её, упали замертво бы в тот же миг. На счастье отца, он церемонии и лично эту корону не любит и не надевал её после рождения Эзраэля, не то быть нам сиротами. Даже если бы нам вздумалось просто подержать её, артефакт начал бы тянуть из нас жизнь и мы стали бы угасать день за днем, пока не... - тут Гвейн умолк и уставился в пустоту прямо перед собой с таким отрешенным видом, что атаман на миг испугался. 
- Гвейн! Гве-е-ейн! Ты чего обмер, брат? - потряс он за плечо чернокнижника. 
- Лихой... Лихой, леди Вэллина... Она ведь, скорее всего, обо всем не знала и принесла Эзраэля... Она брала в руки корону, Лихой! Она брала её в руки, чтобы приложить к своему сыну! И артефакт "защитил" Эзраэля! Это не Рай неосознанно выпивал свою мать, это корона медленно, но верно, убивала её за "покушение на власть"! 
- Спокойно - спокойно, - прервал поток его восклицаний меланхоличный голос атамана, как ни в чем не бывало продырявившего очередную бочку и наполняющего вином свою кружку. - Лорд Див сказал же, что корона признает супруг королей, над ними даже изумруд сияет. Леди Вэллина была замужем за папой, с чего бы артефакту озлобиться на неё? 
- Не была, - едва слышно прошептал Гвейн. - Они не могли быть женаты, Лихой. Потому что леди Вэллина уже была женой дяди Джанго. Она, наверное, сама думала, что их брак с отцом возможен, ведь с Ветром Смерти их обвенчал её отец на корабле, скорее всего, перед ликом Мрачного, а в церкви их брак с Кандором должен был признать Единый. Только все Боги как один запрещают как многоженство, так и многомужество. Случайность... это была досадная случайность, и привела она к смерти. Глупой и безвременной... 
- Что ж, каждому по заслугам, - голос Лихого не дрогнул, так же как и его рука, поднёсшая вино к губам, и его сердце, продолжающее равномерно и спокойно биться в груди. 
- Как ты так можешь? - скривился Гвейн. - Леди Вэллина любила отца, они могли бы жить долго и счастливо, воспитывая сына вместе! Отец мог убить Эзраэля просто так, ни за что, ни про что утопить в реке собственного ребенка, но его жена все равно умерла бы! Они могли бы... 
- "Они могли бы"!!! - внезапно взорвался Лихой и от злости запустил в брата полную кружку. - Мне плевать, что они могли бы! Эта ведьма никогда не любила папу! Такая, как она, не могла любить! Не умела! Она за одно мгновение забыла о том, что не более года назад уже клялась другому в любви и верности! Потому что для неё это ничего не значило! Для неё существовали только её сиюминутные желания и капризы! Папа носился вокруг неё, как над единственной дочерью, он потакал всем её прихотям! Он в очередной раз погрызся с Отче, чтобы она могла продолжать практиковать Темную магию! Он сделал для неё языческий "храм"! Он терпел все её вспышки ревности! Он готов был ради неё принять ребенка из приюта, а мог бы заявить, что раз она не может подарить ему сына, то его наследником станешь ты, его первенец,  она может поучаствовать в судьбе бастарда! Папа был готов на все ради неё! А чем отплатила ему эта ведьма?! Она визжала ему в уши, что двор - это сборище высокомерных петухов и куриц, что она не будет рядиться, как ей подобает по статусу, и от своих дикарских замашек не откажется! Пока он надрывался, чтобы изменить весь Веридор ради неё, она не соизволила даже дать цирюльнику сделать приличную прическу! Скажи мне, кто когда-нибудь любил своих избранниц больше, чем папа? И чем ему отплатила эта так называемая жена? Она изменила ему! Изменила с его родным братом, держа в голове холодный расчет. Не думаешь же ты, что она просто так притащила своего Одержимого к этой демоновой короне?! Уверяю, случись что-то с папой, первое, что бы она сделала, это избавилась от нас, бастардов, тех, кто старше её Эзраэля и имели бы куда больше прав на престол, если бы это отродье Хаоса хотя бы зачато было по законам Божьим! Но нет, она кинулась к королевскому артефакту, потому что боялась за своего выродка! Боялась, что Кандор Х как маг Жизни почувствует свою с "сыном" степень родства и подобного уже не стерпит! А так она могла одним словом свалить "супруга" с трона и стать регентшей при малолетнем демоненке! Что бы ты сейчас не задвигал о вселенской доброте и сочувствии к каждому человеку, я останусь при своем: эта ведьма ничего хорошего не принесла в жизнь папы и лучше бы они никогда не встречались, а сдохла она справедливо, хоть здесь Боги не согрешили, смягчив приговор! Если бы не она, папа тогда вернулся бы в Сарату! Он повернул, потому что почувствовал неясный зов и не мог разобрать точно из-за расстояния. Он бы вернулся и увидел, что у неё под сердцем уже затеплилась жизнь, и забрал бы её...! 
- Твою мать? - сумел вклиниться в поток слов Гвейн, ошарашенный столь пламенной и длинной речью обычно молчаливого блата. 
Лихой не ответил, только яростно выдохнул. Сорвался. Просто по больному резануло, а ножом по живому - больно даже камню, а он каменным не был, хотя порой казался бесчувственнее гранита. В самом деле, к чему думать, что было бы? Этого уже не случилось, а жаль. Не будь в папиной жизни этой ведьмы, он забрал бы маму с собой в Веридор и женился бы на ней. Ей не пришлось бы изображать дорогую шлюху, чтобы снова встретиться с ним, а он, Лихой, родился бы наследным принцем и никогда не обжег бы сердце любовью к Лотти. Она бы всю жизнь провела в монастыре, так и не узнав ни имени, ни рода своих родителей, не отравив душу жаждой власти, не встретила бы Гвейна и не замарала бы себя кровью, пытаясь избавиться от соперницы. А Ад не был бы "золотым бастардом", он был бы Его Высочеством младшим принцем Веридорским Синдбадом Прекрасным, он бы нарушил семейную традицию ужасных прозвищ, не был бы запечатан столько времени и никогда не чувствовал бы себя ущербным. Даже гипотетической совести дяди Джанго было бы легче! А Конда... Она была бы леди Кандидой, графонессой Ла Виконтесс дю Трюмон, законной дочерью маршала Веридора и леди Лилиан, чей брак благословил бы сам Жестокий король. И они могли бы спокойно пожениться... 
- Кстати, о пожениться, - вслух продолжил ход своих мыслей атаман. - Правильно ли я понял хохот дядюшки, и Одержимый где-то между делом умудрился незаметно для себя самого обвенчаться с Кондой? 
- В точку, - подтвердил Гвейн, и на его губах растянулась знакомая с детства, шкодливая улыбка. - Мне даже свидетелем побывать довелось. Тейша меня, конечно, с неохотой отпускала от себя, боялась, что братья просекут, что со мной что-то не так. Но в Праздник Весны нам все же удалось удрать в бедные кварталы на гуляние. А там - бац! - и облава "черных колпаков". Ну мы и драпанули, не хватало еще сыновьям короля, пусть и "бастардам на особом положении", попасться в лапы ставленникам Отче. А этих гадов в ту ночь столько развелось, что пришлось залечь на дно до самого утра, и я, по счастливой случайности, не нашел иного места, где можно было бы схорониться, кроме церкви этих самых "черных колпаков". Там же я подглядел церемонию бракосочетания. которые так любят устраивать после подобных облав. Каково же было мое удивление, когда место обычного пьянчуги подзаборного, играющего роль жениха в этом фарсе, занял не кто иной, как Рай! А уж когда он сорвал мантилью с невесты, и вместо дешевой шлюхи я разглядел Конду... 
- Представляю картину, - весело хмыкнул атаман. - Отче отдал бы Единому душу, если бы узнал, что его черноколпачные поборники нравственности обвенчали брата с сестрой, причем не свинопасов каких-нибудь, а королевских отпрысков. 
- А самое главное, что лик Единого за алтарем на миг озарился светом в знак принятия брачных клятв и одобрения этого союза, хотя сами молодожены не произнесли ни слова в течение всего обряда. Признаюсь, я аж вздрогнул, когда Рай назвался Синдбадом Лихим, когда священник вписывал в церковную книгу имя состоявшегося мужа. А Конда назвалась Констанцией Мервар... 
- Вот тебе и промысел Божий... - задумчиво пробормотал атаман, уже не слушая, что там говорит брат. Значит ли это, что Единый благословил сразу из троих на женитьбу? Нет, пред алтарем стоял Эзраэль, значит, и жена его... Только вот ни он, ни новобрачная б этом не знали и не знают... А его милая - молодец какая! - назвала имя не случайное, хотя сама вряд ли об этом догадывается. Лихой то ясно помнил скандал, который разгорелся вокруг новорожденной принцессы, когда Веридор оправился от Красной Смерти и пришло время крестить малышку. Священники Единого, присланные самим Отче для такой ответственной миссии, в один голос твердили, что у короля, должно быть, помутился разум, если он надумал назвать дочку именем не одной из святых, а Кандидой, традиционным южным, выдуманным умершей от чумы матерью крошки. Также святые отцы настаивали, что первая дочь правителя должна быть названа в честь одной из её славных предков-королев. Что ж, Жестокий король пошел на некоторые уступки, но все равно умудрился вывернуть все так, что Отче остался недоволен: девочку крестили Констанцией, самым похожим на Кандиду церковным именем, и Мервар, в честь Кандора Мервара, отца первой великой королевы Веридоры. Но в семейном древе принцесса значилась как Канида Веридорская, и о том, как её крестили, вспоминали разве только чтобы посмеяться над раздосадованными святошами. Какая же ирония, что первым попавшимся именем Её Высочество выбрала свое собственное, давно всеми забытое... 
Внезапно по ушам ударила тишина, и Лихой даже вздрогнул от неожиданности. Только что Гвейн болтал без умолку о Празднике Весны, и тут умолк, словно вмиг онемел, но не так, как несколько минут назад, догадавшись, что же на самом деле стряслось с матерью Эзраэля. Чернокнижник напряженно прислушивался к чему-то, хотя, что до атамана, никогда на слух не жаловавшегося, так вокруг раздавался только шелест волн за бортом, грозные голоса с палубы, слова, впрочем, разабрать не было абсолютно никакой возможности, да плеск вина в бочках. Но Гвейн определенно что-то слышал, и лицо его омрачалось все больше. Наконец он вымолвил: 
- Своих чую. 
Атаман вздрогнул. Лихой главарь западных разбойников многое повидал и знал не понаслышке, что самое страшное - это неизвестность. И тем более жутко звучали слова брата, потому что Лихой даже предположить не мог, кто для Гвейна "свои". 
Еще в юности Лихой узнал, что много веков назад на свете жили не только люди, но и демоны, оборотни, драконы, эльфы, феи и прочие магические существа. Потом они то ли вымерли, то ли переселились куда, не суть важно, но после них на земле остались полукровки. Чаще всего опознать их по внешнему виду было сложно, так как гены магических рас уже много поколений назад полностью растворились в человеческой наследственности. Так, опознать в Веридорских потомков демона Рагнара можно было только по тому, что у всех них кожа неизменно оставалась теплой, практически горячей, даже в лютый мороз, и они почти не чувствовали холода. У всех, кроме Гвейна. Первенец Жестокого короля всегда был холоден, как лягушка, только что вынырнувшая из топи. Не раз Лотти пыталась согреть руками лед его рук, но кожа ничуть не теплела, а Гвейн только усмехался и говорил, что у людей с холодными руками горячее сердце. 
Лихой внимательнее вгляделся в глаза брата, сейчас смотрящиеся особенно жутко. Огромные янтарные очи, такие же как у его мамы. Прекрасные своей неповторимостью и одновременно ужасные своей нечеловечностью. Они светились в темноте, Лихой легко мог разглядеть это и в темноте трюма. Они могли загипнотизировать, заставить глядеть только в свою глубину и никуда боле. Они красноречивее всяких слов заявляли, что Гвейн - потомок магической расы с по большей части сохранившимися особенностями. Но кем же был брат? Светящиеся глаза такого оттенка прямо указывали на оборотня. Но Лихой был уверен, что Гвейн не волк и не медведь. Атаман давно заметил его странную манеру боя: брат никогда не нападал первым, а всегда выжидал, подпуская противника максимально близко к себе и, когда тот после первых атак начинал входить в азарт, делал один-единственный выпад, резкий, молниеносный, неожиданный, всегда точно в цель. И всегда последний в схватке. Он всегда дрался в одиночку. Не реагировал на луну. Нет, не волк, совсем не волк...
Вспомнился Лихому и один случай из детства. Во время последней войны с Саратой в Веридоре вспыхнула Красная Смерть. Чума уносила тысячи жизни каждый день, и чтобы спастись от её дыхания, проникнувшего даже в королевский дворец, Гвейн собрал по коридорам всех своих братьев, не забыв и нелюдимого волчонка, и заперся в подвале, полном еды и с дюжиной бочек с водой. Старший сделал все, чтобы Красная Смерть не просочилась к ним, но было уже поздно - Лихой успел заразиться. Поначалу он как мог заглушал кашель, который так и рвался из груди. До сих пор атаман помнил то чувство животного страха, когда он представлял, как братья, узнав, что он заражен, выкидывают её за двери своего убежища, и он лежит без сил в пустынном коридоре совсем один и смотрит в лицо своей смерти, которая уже явилась по его душу. Ночью второго дня "затворничества" у него пошла горлом кровь - это начался отсчет его последних часов перед агонией. Он не должен был встретить рассвет нового дня. Но его болезнь заметили! И кто заметил! Тот самый ненавистный янтарноглазый, которому отчего-то не спалось ночью. Лихой помнил, как вцепился в ворот склонившегося над ним брата и хриплым шепотом просил лишь об одном: побыть с ним рядом, пока все не кончится. Смерть впервые так близко подобралась к нему, и он был голов умолять злейшего врага не отпускать его руку, даром что он сам мог заразиться от чумного. Гвейн и не ушел. Он погладил волчонка по спутанным черным волосам, наклонился к его уху и еле слышно прошептал: "Ты не умрешь, не бойся. Потерпи немного, сейчас будет больно". В следующее мгновение Лихой почувствовал, как его шею прокусили длинные, острые клыки. Он заорал бы, будь у него силы. Но он был способен только на сдавленный стон. Брат долго впивался в его шею, а после того, как его зубы наконец выпустили, боль продолжала разноситься от раны по всему телу. Казалось, её разносила сама кровь, она проникала в каждую клеточку, сводила с ума и отодвигала на задний план предсмертную агонию. Хуже просто быть не могло. 
Трое суток Лихой валялся в горячке и бредил, но умирать все не желал. А когда на четвертый день проснулся абсолютно здоровым, подумал, не привиделось ли ему все это. И он поверил бы, что братский укус - плод воспаленного воображения и от чумы его спасло вмешательство Богов, если бы не два маленьких, оставшихся на шее после той кошмарной ночи шрама, о которых Лихой так и не решился спросить у брата... 
- Гвейн, какие, в Хаос, "свои"?! - подскочил, как ужаленный, атаман. - Какие такие, к демонам крылатым, твари могут грозить нам в море, где и магия практически никакая не действует?! 
- Она одна, - все так же спокойно сказал чернокнижник, не обратив никакого внимания на то, что его предков приравняли к тварям. - И еще другие... надо немедленно убираться куда подальше. 
- А вот это верно! - раздался со стороны лестницы до абсурда бодрый и оптимистичный голос дяди Джанго. - Ну что, племяши, если не хотите прогуляться на дно, так и не вызволив из султанского плена наших леди, то ноги в руки и бегом на палубу! Доводилось ли вам путешествовать по открытому морю в шлюпке?