Викки Ёлкина не сдаётся!

Размер шрифта: - +

День 7. Глава 25

Праздник завертелся с раннего утра. Вся домашняя прислуга встретила Викторию Вольдемаровну, возвращающуюся из часовни, пением "Многая лета". Звонкие голоса разбудили постояльцев и их гостей, которые вернулись с танцев лишь в третьем часу ночи. Они не были рады столь ранней побудке, но у них хватило тактичности адресовать возмущения подушке, а не имениннице.

К девяти подъехали кузина Агнес с мужем, семью детьми и прабабкой Клариссой. Как только их поселили в комнатах особняка, о всяком сне можно было напрочь забыть даже тем, кто устоял после песни. За кузиной почти сразу подоспели родственники из Нижнего Новгорода. Эти хоть и остановились в гостиницах Энска, но к торжеству решили явиться пораньше... часиков на пять пораньше.

А к десяти в гостеприимном доме Ёлкиных уже было не протолкнуться. Вера, обожающая большие приёмы, гигантской бабочкой карамельно-розового цвета с превеликим энтузиазмом порхала от одной компании к другой, умело взяв на себя роль радушной хозяйки. Виктория была крайне благодарна сестре за эту поддержку; в одиночку она бы просто не сумела удержать всё под контролем. От Вольдемара Рудольфовича и Константина многого ожидать не стоило.

Гости заняли почти все открытые комнаты особняка. Мужчины облюбовали маленькие кабинеты, в которых беззастенчиво курили и без купюр обсуждали политику Николая II. Женщины предпочитали просторные залы, где в полной мере можно похвастаться изысканными нарядами. Среди них особо выделялась прабабка Кларисса. В свои восемьдесят семь лет она выглядела куда живее многих молодых. Вся её фигура была укутана мехом редких дальневосточных кошек. Под ним она, вероятнее всего, обливалась потом, но что не сделаешь, лишь бы выделиться.

Если мужчины разговаривали исключительно на русском, разбавляя его русским матерным, то женщины в беседах вовсю использовали иностранную речь. На целую минуту восхищение в глазах Бриджит вызывала некая юная особа, свободно воркующая на японском языке, но стоило прислушаться, как стало понятно, что девица эта лишь искусно притворяется, неся полную тарабарщину с характерным акцентом.

Каждый разговаривал исключительно о себе любимом, но этот парад тщеславия и эгоизма порождал на удивление оживлённые разговоры — дамы и господа негласно соревновались в игре "кто лучше живёт". Не смотря на все пороки, Ёлкины и их родичи не прибеднялись, последовательно соблюдали фамильный негласный девиз "пусть лучше завидуют, но не жалеют", а ради этого можно и приукрасить действительность. Насмешки же и презрительное фырканье попросту игнорировали, считая их лишь завистью и ничем более.

Наёмная прислуга, специально выписанная из города, спешно ставила столы на лугу возле оранжереи. Рабочие натягивали тенты из белоснежного тюля. Музыканты настраивали инструмент. Жизнь в усадьбе кипела и бурлила, как никогда прежде.

— Викки! — Бриджит не с первой попытки удалось перехватить подругу. Каждый из вновь прибывших гостей требовал к своей персоне отдельного внимания молодой хозяйки.

Графиня только-только вырвалась из лап тётушек, которые беззастенчиво сватали ей вдовствующего офицера, бывшего мужем одной из её кузин. Сам офицер в это время скромно стоял в сторонке с цветком белой астры в руках и не шевелился.

— Ах, Бриджит! — Вика лукаво улыбнулась. Изящные контуры строгого силуэта её платья цвета незабудки подчёркивали тёмные кружева стоячего воротничка и манжет на рукавах. В нём она походила больше на гувернантку, но никак не на именинницу. — Вы всё ещё считаете, что к подобному столпотворению можно было подготовиться заранее?

— Вот поэтому я должна поговорить с вами сейчас, пока в усадьбе не собралась вся bonne Mère Russie[1].

"И пока не пробило двенадцать".

— Конечно. Идёмте ко мне в комнату, там нам никто не помешает.

Обе девушки поднялись на второй этаж к спальням, буквально на полминуты разминувшись с Андреем. Ему удалось заснуть лишь под утро, поэтому он проспал и сейчас все его мысли и действия были направлены исключительно на поиски Бриджит, но никак не на пустую болтовню с людьми, коих видит первый и последний раз в жизни.

Оказавшись у себя спальне, Виктория закрыла дверь на замок, чтобы дети, бесцеремонно играющие в прятки по всему дому, не помешали им. Устроившись в одном из двух изящных английских кресел, жестом предложила Бриджит последовать примеру. Она была заинтригована, но отчасти догадывалась, что гнетёт подругу.

Однако, Бриджит удалось удивить её:

— У меня есть для вас небольшой сюрприз.

Только сейчас Вика заметила в руках француженки подарочную упаковку. Тёмная бумага сливалась с шёлком её кофейного платья, а неброская ленточка отвлекала внимание.

Бриджит вручила подарок и наконец села в кресло.

— В одном из писем вы рассказывали об увлечении необычной живописью, — сказала она. — Надеюсь, вам понравится мой выбор.

Без неуместной скромности Виктория развернула бумагу и вынула на свет небольшую картину. Кривые красно-жёлтые воздушные шары парили в голубом-голубом небе; подпись автора в углу ни о чём не говорила — Пабло Пикассо.

— Бог мой... какое великолепие!

Когда Бриджит только-только переместилась в 1908 год, Ангел рассказал ей об этой картине. Настоящая мадмуазель Дюкре заказала её несколько лет назад у друга своей тётки, когда жила на Монмартре. Предполагалось, что полотно погибло вместе с ней в катастрофе на границе, и Ангелу пришлось серьёзно подкорректировать действительность, чтобы спасти его без последствий для будущего.



Ольга Смышляева

Отредактировано: 08.02.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться