Волчья тропа

Глава 3 Одна очень давнишняя осень

Шесть лет назад

По крыше барабанил дождь. То чуть затихал, собираясь уходить, то лупил так, что ещё немного — и проломит хлипкие чердачные доски. Будто из ведра кто в стены плескал. До чего же противно, грязно и промозгло снаружи. А когда в очередной раз Перун громыхает в небе, ещё и страшно.

Другое дело на чердачке: уютно, тепло от печной трубы. И пахнет намокшей пылью. Летом так пахли после ливней дороги. Те самые, что то ли кривились ядовитой ухмылкой, то ли добродушно улыбались, заманивая путников в далёкие дали.

И ещё немного пахло сушёными яблоками. Немного потому, что осталось их самая малость — остальные мы потаскали на пару с Серым.

Приятель лежал тут же, закинув одну руку за голову, а другой по-хозяйски выуживая из тканевого мешка самые аппетитные дольки. Я пригрелась у него под боком и потихоньку задрёмывала, строго себя одёргивая всякий раз, когда веки тяжелели: негоже тратить на сон столь вкусный вечер. Зевнула:

— А тебя тётка искать не бу-у-у-удет?

— А что, — ухмыльнулся Серый, — намекаешь, что засиделся?

— Не-а. Просто думаю, что, найди она тебя у нас на чердаке, отхлестает поясом. Ночь скоро, а ты дома так и не показался.

— А, — Серый беззаботно махнул рукой, попутно снова запуская её в мешок, — чего с меня взять? Ни ума, ни фантазии — сестрино отродье.

— Это она так про тебя?

— Ага. Хотя про фантазию приврала. Что есть, то есть.

Я хихикнула, припоминая летние шалости. Да, с фантазией у Серого всё в порядке. Стоило ему объявиться в Выселках, озорства у меня стало втрое больше, а удачи — вдесятеро. Если Петька с Гринькой в охотку со мной вместе распугивали кур по деревне, но ничего умнее придумать не могли, то Серый на мелочи не разменивался. Проделки становились хитрее, а соседи разводили руками, недоумевая, как загодя собранная нами репа умудрилась вырасти на кусте смородины. Баба Шура потом седмицу хвалилась чудным урожаем.

И, в отличие от старых друзей, Серый ещё ни разу не бросил соратника, когда пахло жареным. Однажды даже героически выдержал трёпку за то, что мало не до смерти напугали пьянчугу Сидора. Нам достало ума переодеться пугалами и бросаться на прохожих. Сидор то ли недостаточно принял на грудь, то ли оказался слишком пьян и смел, но решил, что огородным пугалам не уступит, и бросился в погоню. А я, как назло, запуталась в портах не по размеру и растянулась, не добежав до опушки. Забыв о побеге, Серый развернулся и помчался навстречу пьяному мужику, чем навлёк на себя праведный гнев всех Выселок, но спас от взбучки меня.

— Не хочу к Глаше, — протянул Серый, — Знаешь, куда хочу?

Я лениво пошевелилась, показывая, что покамест не уснула.

— В лес. Сходим, что ль?

Сон как рукой сняло. Шутка ли? Идти в лес посреди ночи, да ещё в эдакую непогодь?!

— Да не боись! Там ежели чуть мимо саженки пройти и в ёлки юркнуть, такие деревья растут — шатёр! Вот под них бы сейчас спрятаться — красота!

— А чем это тебя чердак не устраивает? Сыро, сквозняки, и с потолка капает. Как есть твои ёлки.

— Ну нет, — разочаровался Серый, — под ёлками другое. Устроишься, как зверь в норе. Лежишь себе, дождь слушаешь… А если глаза закрыть, то кажется, что и… дома.

Он закончил почти неслышно и тяжко вздохнул. Неровно так, будто вот-вот заплачет. Я-то, дура, думала, он меня на очередную глупость подбивает, а друг, оказывается, сокровенным делился. Ну конечно ему тяжко! Покинул родной край, живёт у вредной тётки, которая его днями не видит и видеть не желает. Серый не рассказывал, почему ему пришлось оставить семью. Обмолвился только: отец умер, а мать уехала. Я и не расспрашивала: видно же, нелегко человеку. Захочет — сам скажет. Со временем. А в краткий миг откровенности, когда друг душу открывает, отворачиваться к стенке и храпеть негоже. Хочет в дождь идти в лес, значит, пойдём. Неужто я грозы испугаюсь? Потому обречённо вздохнула:

— Мы же, покуда дойдём, промокнем насквозь.

— Не, у меня плащ есть. Отцовский. Здоровенный.

Серый вскочил, точно ему кулёк леденцов пообещали. Подал руку, помогая подняться: идём, что ли?

Протискиваясь в тайный лаз под стрехой, я поскользнулась на мокрых досках и вывалилась аккурат в заботливо подставленный другом плащ. С вечера притащил, хитрец. Уж не заранее ли задумал подбить на позднюю прогулку? Серый обхватил меня за плечи, укрывая обоих полами, и я благодарно прижалась к его горячему боку. Ноги сразу замёрзли, хоть и были затянуты в добротные кожаные сапоги: папа выменял за бесценок у купца, спешившего с ярмарки в Малом Торжке домой, в Морусию.

Выселки построились удачно: аккурат на торговом тракте между соседним государством Морусией и Городищем — столицей нашей Пригории. Посреди тракта вырос Малый Торжок, куда съезжались ремесленники из многочисленных деревень, спрятавшихся по лесам, и купцы из городов покрупнее — выгоднее торговать. Ни тебе столичных налогов, ни пошлин на ввоз товаров. Ещё и день-другой пути можно выгадать да с разбойниками разминуться. А то они дюже начали озорничать окрест столицы.

Интересно, каково жить в столице? Страшно, наверное. Столько людей вокруг… Это в деревне про всякого знаешь, кто таков, чем на жизнь зарабатывает. В городе, говорят, не так: сидишь в своей каморке и не ведаешь, убивец сосед али добрый человек. Каждый себе на уме, и лишний раз друг с другом стараются не знаться. Вот и думай, хорошо это или нет? Вроде хорошо: если водишься с кем-то, то только потому, что он тебе по душе. В деревне же люб тебе сосед али нет, будь добр, здоровайся, помогай, словом не обидь — потом хуже будет с недругом под боком. С другой стороны… Разве по-людски это?