Восьмёрка жизни

Глава 16

Серый, молоденький вертлявый белоголовый парнишка, в лагере втихую промышлял торговлей. На вид совсем подросток, но говорили, что парень просто выглядит пацаном, на самом деле ему больше двадцати. Где он брал вещи, алкоголь, курево и прочие недоступные другим ценности, Настя не знала, но при наличии денег или котируемой в лагере валюты – самогона, Серый мог добыть и принести  многое. Лагерная власть, конечно, знала о подпольной торговле, но смотрела на неё сквозь пальцы. То ли потому, что Серый делился доходами, то ли потому, что ей, власти, никакого ущерба его деятельность не приносила. Ну обменяет новеньким часы или серьги на одеяло и тёплую кофту, подумаешь. Добудет блатным папирос,  политическим самого дешёвого вонючего табака, женщинам ниток – залатать одежду. Вреда никакого.

Вполне возможно, что Серый, в угоду начальству,  промышлял ещё и стукачеством – острожная Матрёшка ни раз предупреждала Настю, что везде есть глаза и уши, но ведь не пойман – не вор.

Когда несколько дней назад Серый покончил с собой – привычный ко всему лагерь ахнул. Шустрый, узколицый, всегда с усмешливой улыбочкой, готовый услужить за соответствующую просьбе плату,  Серый был меньше всего похож на сломленного обстоятельствами самоубийцу.

Его нашли в лесу, висящим на кряжистой низкорослой сосне. Короткое расследование пришло к выводу, что во время работ Серый улучил момент, когда на него никто не обращал внимания, достал из-под куртки заранее приготовленную верёвку, перекинул через  толстую ветку и повесился. Причина – неуравновешенность психики.

Между собой в лагере судачили, что уголовники поймали Серого на крысятничестве – воровал у своих. Поймали во второй раз, первый, в прошлом году, ему простили за молодостью лет и глубоким раскаяньем. Но парнишка попался опять, и уголовники устроили свой суд. Приговор вынес Гога.

Настя не знала, кто его исполнил – сам бы Серый точно не повесился, но кровь белобрысого проныры точно была на Гогиных руках. Даже её небольших познаний в лагерных порядках хватало, чтобы понимать: захотел бы Гога наказать как-то по-другому, сохранить жизнь, он бы смог.

Когда ждёшь, время становится длиннее. Казалось осень, непривычно холодная, с дождями и ледяным ветром, никогда не закончится. В начале октября выпал снег, но потом растаял, и заключённые опять зашлёпали по холодной мокрой траве. Сырость и холод пробирались под грубые толстые штаны, заставляли зябко трястись, сжиматься, в надежде сохранить хоть немного тепла.

Наконец землю сковало морозом, снег, белым чистым покрывалом, опустился на вытоптанный сотнями ног лагерь.

Настя и Матрёшка считали дни. Обратный отсчёт начали с первого ноября: семь дней до побега, шесть, пять, четыре. На работу теперь выдавали валенки, по возвращению, стоило войти на территорию лагеря, сразу забирали. Валенки сдавались завхозу, люди, кто босиком, кто в припасённых лаптях или ботинках, расходились по баракам.

Они возвращались с работы, когда Матрёшку выдернул из строя Паук.

- Пошли, в казарме приберёшься, - распорядился он.

Бабы сочувственно посмотрели на товарку: все знали, что уборкой у Паука дело не закончится. Эх, будет Матрёшка Наумова к вечеру с синяками.

Это же Паук, он, как обычно, тех кто в теле выбирает. Хотя из кого тут выбирать? Новеньких месяц, как не привозили, а старые быстро теряют красоту и привлекательность.

- Не могу я, я больная, - Матрёшка натужно закашляла, показывая, как ей плохо. – Заразная, наверное!

- Плевать, с метёлкой справишься, - равнодушно ответил Паук, толкая её перед собой.

Матрёшка с надеждой посмотрела на их конвоира, но тот  равнодушно отвернулся и бросил остальным:

- Разошлись по баракам.

На ужин подруга не пришла. Оставалось надеяться, что её хотя бы покормили, не оставили голодной до завтра.  Когда Матрёшка не появилась и к ночи, Настя всерьёз заволновалась.

 Сходила к казарме, покрутилась рядом, пока один из солдат не пригрозил огреть прикладом по спине. Настя предусмотрительно отскочила в сторону.

- Товарищ начальник, я только спросить! – взмолилась она. – Сюда Матрёна Наумова убираться приходила, а в барак не вернулась.

- Вернётся через неделю, - пообещал солдат.

- Где она?

- В карцере.

- За что?

- За попытку воровства. Всё? Теперь вали отсюда!

Настя, медленно поплелась в барак.

Матрёшке никогда бы не пришло в голову воровать в казарме. Хоть она и грешила тем, что могла прихватить чужое, но только не в казарме. За такой проступок карцер – самое мягкое наказание. Тогда за что?

Настя представила голодную, униженную а, может, и побитую подругу в холодной покосившейся избе на краю лагеря и горько заплакала.

Ночью, когда барак, со стоном и зубовным скрипом заснул, Настя пробралась к карцеру.

Легла в снег у единственного узкого, у самой земли, окошка, заложенного с наружной стороны куском гнилой доски.

- Матрёшка, Матрёшка, - тихо позвала Настя. – Спишь?

- Заснёшь тут, как же, - неожиданно бодро ответила подруга. – Пол не настелен, земля лединющая, а я босая.

- Почему босая? Где валенки?

- Отобрали, сволочи, сказали – валенки только на работу положены. Принеси хоть лапти с носками, а то ноги отморожу.

- Хорошо. Матрёшичка, за что тебя?

- Потом расскажу. Дуй за лаптями и больше сюда не появляйся, Паук поймает. Он уже к избе подходил, я его, суку, по запаху, как собака, чую. Повезло нам, что ты сейчас не попалась.

- Матрёшка, тебя на неделю посадили, - горячо зашептала Настя, оглядываясь по сторонам. – Как же мы?

Матрёшка всё поняла. Помолчала минуту, потом прижалась лицом к окошку. Настя увидела, как сверкнули решительностью Матрёшкины глаза.

- Наська, всё в силе. Как – не твоё дело, поняла? Неси мне сейчас ботинки, а в нужный день я сама тебя найду.

- Ботинки или лапти? – уточнила Настя. – Лапти с носком потеплее будут…



Светлана Становая

Отредактировано: 05.07.2021

Добавить в библиотеку


Пожаловаться