Возвращение

Размер шрифта: - +

Возвращение

Женя отложила в сторону иглу и с наслаждением потянулась. Из-за двери костюмерной уже доносились шаги актеров — репетиция закончена и ее рабочий день — тоже. Она залила водой печку-буржуйку, выгребла мокрую золу в ведро, и лишь после этого надела пальто и шляпку. На улице подняла воротник, ежась от ветра и пустилась стремглав к остановке, куда уже подъезжал трамвай.

Они с матерью жили в двухэтажном доме, вход — с внешней галереи, последний. Мимо никто не ходил, и потому мать редко зашторивала окна по вечерам. Но сегодня оба они оказались закрыты занавесками.

Женя отперла дверь и оказалась в крошечной прихожей. Мать, верно, услышала ее шаги, потому что уже стояла здесь, натянутая, как струна, со сжатыми губами.

— Что-то случилось? — спросила Женя.

Мать подошла вплотную и еле слышно ответила:

— Отец вернулся.

— Что? — Женя растерянно заморгала.

Сделав шаг в комнату, остановилась. Он сидел у письменного стола: за три года волосы изрядно поседели, брови еще больше нависли над глубоко посаженным глазами, щеки ввалились. И все же это был отец, человек, который летом 1919 года ушел с деникинской армией добровольцем на Москву. Женя с матерью долго ждали известий, но он не давал о себе знать. А теперь вернулся.

— Ну здравствуй, Женечка, — как-то вопросительно сказал отец.

Она подошла и обняла его.

Пока ужинали, вяло перебрасывались ничего не значащими словами. Женя сто раз представляла, как вернется отец и они с матерью вздохнут с облегчением, но сейчас, среди налаженной мирной жизни он казался незваным гостем.

— Где ты был все это время? — спросила мать.

— Э-э-э… — отмахнулся отец. — Потом как-нибудь. Вы мне лучше про себя расскажите.

— Да что рассказывать? Я учительницей работаю, Женя — костюмером в театре.

— В гимназии?

— Сейчас это школа. А по вечерам — еще в ликбезе.

— За красных, значит, стала? — хмыкнул отец.

— Причем здесь это? Работать нужно, деньги нужны.

— Так тебе все равно, на кого работать, лишь бы платили?

— А жить на что? — вмешалась Женя.

Остаток вечера прошел в молчании. Женю уложили спать в кухне: вынесли туда продавленное кресло, приставили стулья. Глядя на краснеющий прямоугольник печной заслонки, она перебирала в памяти события трехлетней давности. Все они перепутались в голове, вспоминались только как мешанина из напряженного ожидания, взрывов, стрельбы и военных парадов. Немцы, белые, красные, гетманцы… Армии вытесняли одна другую, громили, крушили многострадальный Харьков. Ни продуктов, ни дров было не достать. Даже керосин берегли, старались поменьше мазать голову, и непрерывный зуд от укусов вшей не давал покоя. Когда деникинцы торжественно объявили о походе на Москву, отец, верно, сошел с ума, потому как вызвался добровольцем.

Той осенью Женя думала, что мать умрет: ее свалила испанка. Ни врачей, ни лекарств. Еле хватало дров, чтобы разогреть воду и положить в постель горячие бутылки. В печку, ставшую средоточием их убогого бытия, отправлялось все, что составляло незамысловатый семейный уют: кресла с вязаными салфетками на изголовьях, книжный шкаф, пузатый буфет. Особенно жалко матери было резной туалетный столик — старинный, доставшийся от бабушки. Он плохо ломался и плохо горел, пришлось обложить его книгами, чтобы занялся, как следует.

Когда мать пошла на поправку, пропала домашняя любимица — Клякса. Трехцветная кошка, которая всю болезнь лежала с матерью и мурлыкала ей в ухо, от нужды быстро научилась ловить мышей. Когда она не вернулась на третий день, Женя вышла на поиски под недоуменно-равнодушные взгляды редких соседей. Она упорно обходила близлежащие дворы, пока не нашла в углу остатки трехцветной шкурки. Тогда она и поняла, что заставляло не бросать поиски, растрачивая драгоценные силы, делая лишние шаги в ветхих, подвязанных веревками сапогах. С пропажей Кляксы, которая прожила с ними половину Жениной жизни, стало окончательно ясно, что ничего уже не будет хорошо, ничего не станет, как прежде. Она долго стояла над клочками цветного меха, а мимо везли хоронить чье-то завернутое в холстину тело. Женя вздрогнула, подумав на секунду, еще не все у нее отнято.

С окраин города вновь доносились звуки боя, когда они с матерью выбирались из охваченного пожаром дома.

Не сразу, а исподволь, постепенно пришел момент, когда Женя вдруг поняла, что последний военный парад оказался действительно последним. Линия франта ушла и стихла далеко на западе. Наступил мир. Бедный, голодный, с изнуряющей зимой, но мир.

 

Утром, когда Женя надевала пальто, мать сунула ей что-то в руки и со словами: «На работе спрячь», вытолкала за дверь. Это оказалась жестянка из-под чая, в которой они хранили деньги.

Уже закончилась репетиция, зычные крики режиссера перестали раздаваться по коридорам. Женя упорно возилась над блузкой: ткань на груди совсем прохудилась и пришлось маскировать дыры обрывками кружев. Домой идти не хотелось. Квартира, в которой они жили последние три года, вдруг показалась чужой — отец, вернувшийся из дальней дали, принес это чувство на подошвах заношенных сапог.

— Ты идешь? — в костюмерную заглянул декоратор Митя.

— Надо еще поработать.

— Тарасовна все равно сейчас выгонит.

Это верно. Грозную сторожиху побаивались и старались ей не перечить.

На улице Митя вынул коробку папирос, но, виновато покосившись на Женю, спрятал обратно.

— Время-то уже… Трамваи не ходят. Давай, я тебя провожу, что ли.

Они познакомились с полгода назад во Всерабисе — оба искали работу и попали сюда, в «Табакерку». Жене нравился этот лохматый улыбчивый парень с перепачканными красной ладонями.



Olena Ambrosova

#9961 в Проза
#500 в Исторический роман
#12553 в Разное
#3318 в Драма

В тексте есть: СССР, реал, быт

Отредактировано: 09.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться