Все дороги ведут в ночь

Размер шрифта: - +

Все дороги ведут в ночь

На третьем обходе злополучного вагона у Ходского затряслись руки. Скользкий, холодный, как пиявка, страх присосался к нему и жадно пил его силы.

Он пытался хоть что-нибудь вспомнить — и неизбежно наталкивался на глухонемую черноту. Вроде той, что со строгим безразличием подслеповато следила за ним из окон. В её глубинах отражалось и призрачно-прозрачное перепуганное лицо Ходского — всклокоченные волосы, пустые глазницы, изъеденные потусторонней темнотой, и запёкшаяся струйка крови на подбородке. Оно, словно уплывшая в ночь посмертная маска, неотрывно сопровождало его на пути через весь вагон и обратно. И, среди прочих лиц попутчиков, восковых и неподвижных в густо-жёлтом янтарном свете, его отделившееся, смотрящее из мглы лицо казалось ангельски чистым, как у младенца.

Оглушённый собственным беспамятством, Ходский шатался по вагону в поисках проводника или хоть кого-нибудь, кто мог бы разъяснить ему если не всё, то самое необходимое:

— Станция...

— Скоро ли станция?

— Когда можно будет выйти на станции?

В конце концов это заветное, теплящееся на губах слово разбилось о плотную холодную стену заоконной темноты, и он уже сам плохо понимал, чего действительно хотел: может быть, танцевать по пути к вышестоящим инстанциям?

Ходский не знал ни номера поезда, ни маршрута его следования. Как не помнил и того, как здесь очутился. Казалось, он целую вечность стоял в этом коридоре и смотрел на мигающие лампы. И не было ничего, кроме непроницаемой студёной тьмы, сгустившейся за окном.

Лишь одна мысль успокаивала Ходского: надо доехать хоть куда-нибудь. Выйти. Спросить у людей дорогу. Вернуться домой.

Проводник же словно от него спрятался. На столике в его купе позвякивал стакан с недопитым чаем, полка была заправлена вызывающе накрахмаленным, как саван, бельём. А на месте самого проводника сидела пустота, подёргивая за край простыни, отчего та колыхалась и обнажала черноту под полкой. Ходский едва не поддался искушению заглянуть туда, но в последний момент побоялся, что чернота эта затянет его, и больше он никогда не выберется наружу.

Остальные попутчики провожали его мертвенно-отрешёнными взглядами, направленными в самих себя. Застывшие в странно неудобных позах: перегнувшись через столик, завязав ноги в узлы, по-паучьи вывернув суставы, — свирепо молчаливые, эти люди не заговаривали даже друг с другом. В утробной тишине только ритмично стучали колёса.

На нижней полке в предпоследнем купе сидел безногий сухонький старичок и, с умиротворением мыча себе что-то под нос, раскачивался из стороны в сторону. Перед ним на расстеленной газете стояла бутылка водки, в которой плавали солёные огурцы. Толстыми ломтями был нарезан чёрный хлеб.

— Извините, — вполголоса обратился к старичку Ходский. Тот сочувственно кивнул, даже не поглядев в его сторону, и пригласительным жестом указал на полку напротив:

— Садись. Устали-то ножки, — трогательно констатировал он, поглаживая свои обрубки.

— Да мне бы только узнать, когда станция...

Безногий с безучастным удивлением приподнял взлохмаченные брови и, обернувшись к окну, помахал своему уплывшему в далёкую темноту отражению. Губы растянулись в ласково-пьяненькой улыбочке.

— Я помню, как вышел из дома, — в растерянности начал Ходский, присев на край полки и по-ученически зажав ладони между колен, — вроде бы прогуляться. Даже денег не брал — только паспорт. А потом...

Его собеседник, не особенно вслушиваясь, повертелся по сторонам, будто бы выискивая своего потерявшегося двойника, не нашёл и в конце концов обратился к Ходскому:

— Тут... это, — заговорщически понизил он голос, — ребятки ходють. Ты лучше им на глаза-то не попадайся. Наверх полезай, одеялом накройся и лежи, того, не шевелись.

Верхняя полка была заправлена застиранным бельём — совсем не таким, как в купе проводника, — и кто-то заранее пригласительно откинул уголок одеяла.

— Ребятки? — в растерянности переспросил Ходский, оглядываясь на безногого.

Тот ловко выудил из бутылки солёный огурец, целиком запихнул его в рот и сочно захрустел. Лицо у старичка вытянулось, как на иконе, и приняло свято-умилённое выражение. С видимой любовью ко всему человечеству он слизал с пальцев водочный рассол, причмокнул и в блаженстве прикрыл глаза, снова принявшись раскачиваться из стороны в сторону.

Ему очень нравилось представлять себя маятником. В такие минуты в нём просыпалась непоколебимая уверенность в том, что без этого ритуала остановится время и само мироздание, перестанет дуть ветер и поезд сойдёт с рельс.

И наконец, будто запоздало вспомнив о собеседнике, безногий резко замер, распахнул глаза и пояснил с тем нежным снисхождением, с которым дитятке в сотый раз на дню позволяют поцеловать лоб покойничку:

— Ребятки ж, того... зарежуть.

И, будто бы в подтверждение его слов, дверь тамбура хлопнула, и по вагону потянулась тень, пропитанная запахом пота и жареного теста.

— Пирожки привезли, — снова умилился старичок и вытянул тонкую, высохшую шею, выглядывая в проём. — С котятками.

Ходский больше не медлил. Он тут же вскочил с места и, оттолкнувшись от нижней полки, взобрался на верхнюю, едва не перевернув безноговскую водку с огурцами. А затем накрылся одеялом с головой, оставив только небольшую щель для обзора.

«Это просто сон», — решил про себя Ходский с мужественной отрешённостью, лёжа неподвижно в душной мумифицированной мгле, и эта неожиданная в своей простоте мысль его успокоила. Ведь если всё происходящее ему только кажется, если поезд — не более чем плод его воображения, то и опасаться нечего.

Но вместе с тем он не помнил, чтобы когда-то ему снились столь яркие, логичные в своём безумии сны...



Мира Тернёва

Отредактировано: 16.05.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться