Все её мужчины. Книга 2

Размер шрифта: - +

Глава 5. Амнезия

Глава V.

Бегство.

11 апреля 1920 года, воскресение, вечер, г. Ваденсвиль.

Cреди ночи я проснулась  в холодном поту. Поезд, огромный и красный, несся на меня с бешеной скоростью. Я стояла на его пути, на темных просмоленных шпалах и не могла сдвинуться с места. В нос ударил резкий запах машинного масла, вокзала, мазута на железнодорожных рельсах, жареных семечек, морозного московского воздуха. Ноги в тонких ботиночках мерзли, под голубое кашемировое пальто, распахнутое на груди проник могильный холод. Поезд надвигался грохочущей, лязгающей массой. Буум! – Проревел поезд. – Буум! Я рванулась, поскользнулась на путях, упала и полетела в вязкую черную пропасть.

– Георгий! – Вскрикнула я и села на кровати.

И приснится же такое… Я с облегчением опустилась на подушку. За окном едва брезжил рассвет, выхватывая из темноты комнаты предметы. Где-то внизу в столовой незнакомым бельканто продолжали бить часы… Буум… Буум. Они ударили еще пару раз и затихли. Рука привычно потянулась к столику рядом с кроватью, нащупывая шнурок настольной лампы, но почему-то не нашла ни шнурка, ни лампы. Я озадаченно села на кровати и огляделась – лампа стояла с противоположной стороны кровати на столике мужа. Странно, еще вчера лампа была с моей стороны. Я оглядела ночную комнату – что-то в ней было не так… Все не так! Где  репродукция картины Айвазовского с горой Аю-Даг в Крыму на стене напротив кровати? Где темно-синие обои в коричневую, крупную клетку, где голландская печка в углу?

Предметы в комнате, несравненно большей, чем наша спальня, выступали из темноты светлыми силуэтами кресел, письменного стола у окна, книжными шкафами у стен и ломанными очертаниями пианино. На пианино тяжелыми головками бутонов и широких листьев в вазе теснился букет белых тюльпанов. Тюльпаны в декабре? Нет, не может быть! Я откинулась на прохладные простыни – надо мной на пятиметровой высоте причудливо перекрещивались стропила  и дубовые балки изломанного в силуэт крыши белого потолка. За окном шумели ранние воробьи. По крыше стучал дождь, и вода в водостоках скатывалась вниз с тихим журчанием. Я зажмурила глаза – все еще сплю!

Мужчина рядом повернулся со спины на бок и во сне положил мне руку на бедро. Рука скользнула по шелку ночной сорочки вниз к коленям, легла между ними и замерла. Мужчина  хриплым спросонья, знакомым голосом пробормотал:

– Ева, посмотри, как там мальчики, если уж встала… – И снова погрузился в сон.

Да, у меня есть дети! Трое, это точно. Голос назвал меня по имени. Я – Ева, и это тоже точно. Я осторожно убрала руку мужчины и опустила ноги на прохладный дубовый паркет. Огляделась, совсем не представляя себе, куда мне идти. Как я здесь оказалась? Что это за место… На белой стене высокой рамой   выделялась высокая дверь. Не слышно ступая, я открыла ее и оказалась в смежной комнате еще большего размера с широкой кроватью и светлыми силуэтами мебели у стен и окон. У кровати на шелковой атаманке лежал пеньюар и небрежно валялись ночные туфли с меховыми помпонами.

Я накинула пеньюар и подошла к окну. Темные хлопья тумана медленно таяли,  уступая  тусклым утренним сумеркам. Через туман пробивался желтый свет газовых фонарей и чернели прямоугольные фасады домов незнакомого города. Это какое-то наваждение!

Наконец-то, на стене нашла выключатель, зажгла свет. Сердце бешено колотилось в груди, от волнения разболелась голова. Я вышла в другую дверь и  полетела по коридору, дошла до распахнутых дверей торцевой спальни: Саша и Володя, мои старшие сыновья, спали сном ангелов в детских кроватках. Вышла, спустилась вниз по широкой мраморной лестнице в темные комнаты. Гостиная и столовая, еще анфилады – туда не пошла. Из гостиной пробежала в переднюю, и щелкнув замками, открыла входную дверь.

С широкой ступени открывался вид на аккуратный газон в густых кустиках белых маргариток и высокие ели по периметру большого сада, плывущие в дождливом тумане. Я вышла на газон, ноги погрузились в прохладу зеленой травы. Оглянулась на дом, побежала вдоль серых стен вниз по склону. Дом со стороны сада двухэтажный, внизу склона – трехэтажный. Посмотрела наверх – на третьем этаже горело единственное окно в доме – в комнате, где я зажгла свет. Внизу зафыркали лошади. Я подошла ближе – за застекленной верандой темнели силуэты двух лошадей, черной и белой. На площадке в струйках дождя, стоял бежевый автомобиль.

В стойле зазвенело опрокинутое ведро с водой, фыркнула лошадь, я вздрогнула и побежала через сад вниз по дорожке к выходу. Забора не было, дом стоял на высокой насыпной террасе, отделявшей его от отстального города. У каменных ступеней, ведущих вниз к дороге, увидела указатель со стрелками: Richterswil и Zürich. На доме через дорогу я прочла надпись по-немецки: Gerbeshtrasse. В широком проеме витрины булочной  на торцевой стене висел перекидной календарь. Он указывал дату: 11 апреля 1920 года, воскресение.

Под промокшей насквозь от дождя сорочкой я покрылась горячим варом: прекрасно помню, что должна была уехать с детьми в Цюрих, в декабре, 26 числа. Почему же я не помню ничего, что произошло со мной в период с 26 декабря по 11 апреля. Путаясь в собственных ногах, побрела обратно. С террасы открывался  широкий, еще темный, вид на озеро, зеленую траву, странные шишки полуголых платанов на другой стороне шоссе и за ними – серенькое здание на железнодорожных путях. Я увидела паровоз, черный, с красной трубой и  вспомнила все… до падения на вокзале.



Елена Грозовская

Отредактировано: 10.05.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться