Вторая ступень

Размер шрифта: - +

Глава 1. Леонид

Год 2020-й

Вечернее солнце висело у горизонта. В ожидании надвигающихся заморозков небо было не по-осеннему прозрачно. Огромное бездонное полотнище плавно залитое всеми оттенками синего — от режущей глаз голубизны на западе до непроглядного мрака на востоке. Теплый ветер гнал волны готовой вот-вот пожухнуть травы, и в нем явственно угадывалось дыхание подступающей осени. Степное море колыхалось багряным ковром, расшитым неповторимым золотым узором. В него вплетался и пряный аромат степи, и глухой голос ветра, и тысячи незаметных очаровательных мелочей, что превращают пейзаж в гармонию.

Завершался один из последних теплых осенних деньков. Мошкара уже не свирепствовала, а жара вспоминалась с ностальгией. Комфорт и полная идиллия посетили этот уголок бренного мира. Перрон был пуст. И, на удивление, чист. Несколько опавших листьев только добавляли живописности, разбавляя огненными пятнами серость асфальта. Даже запах паровозной гари, что будоражит воображение мечтательных натур и утомляет деловых людей, гармонично дополнял идиллическую картину.

Но Леониду Павлюку, сержанту в отставке, было совершенно наплевать на все это великолепие. Окружающая гармония и спокойствие совершенно его не трогали. Водрузив на рюкзак ноги, обутые в свежекупленные кроссовки, он сидел на облезлой ребристой скамье. До отправления поезда оставалось еще битых два часа. Затянувшись в последний раз, выбросил окурок. Рука непроизвольно потянулась к карману. И только достав мятый и затасканный конверт, Лёня опомнился. Так и подмывало отправить конверт вслед за окурком. Письмо, прочитанное всего один раз, он запомнил до запятой. Оно рвало душу, но избавится от него Лёня не мог. Расправив обветшавший пакет, Лёня просто рассматривал имя отправителя. Вика. Именно так. Полный вариант имени её не устраивал. Лёня даже припомнить не мог, сколько раз мальчонкой вырезал это имя на лавках и заборах, сколько раз выжигал через увеличительное стекло… 

Для него существовала только она. Иного и помыслить не мог. Рассказы сослуживцев о смене девушек, о том как забывали одних и заводили других, вгоняли в ступор непонимания. В его мире все было иначе — там существовала лишь Вика. Все прочие жили в другом мире. Да и весь окружающий мир находился в другом измерении. Только сейчас он осознал, как его мир чудовищно мал. Всего три объекта: он, постоянно ускользающая Вика и стремление ее завоевать.

Глаза устали бегать по мятому конверту и устремились на безмолвие заката. В голове крутилась дурацкая фраза «Когда тебе говорят — иди куда хочешь, то обычно идти уже некуда». В который раз осознав абсолютную справедливость этого утверждения, Лёня засунул конверт в нагрудный карман и принялся разглядывать свою новую обувь от неизвестного брэнда, купленную на маленьком рынке у вокзала. Не то, чтоб кроссовки, страсть как легли на душу, но желание содрать с себя осточертевшие говнодавы было невыносимым. Еще раз глянул на часы, сплюнул, и хотел опять вперить взгляд в степные переливы, но внутренний голос уже надрывно орал: «Смирно!» Мысли еще носились в голове, а тело уже вытянулось в струнку и повернулось к ротному. Майор стоял в пяти шагах, неслышный как тень.
— Вольно. Теперь уже вольно… навсегда. — он мгновенно ощупал взглядом фигуру дембеля. Этот бирюзовый взгляд поначалу бесил Лёню. Зрачки, как пулеметные гнёзда, в прищуренных бойницах век. Не просто взгляд — натуральный обыск и допрос с пристрастием одновременно. Лёня тут же поймал себя на мысли, что, видимо, майора приучили так смотреть на пойманных диверсантов. Остальные черты лица лишь усугубляли впечатление — переломанный нос, квадратный мясистый подбородок, широкий безгубый рот.
— Присядем.

Они опустились на вокзальную лавку. Майор извлёк огромный скомканный платок, снял фуражку, смахнул бисеринки пота. Обнажив лысину, он уже не казался сыскарём или таможенником — превратился в средневекового палача. Типичного. Глаза щурились от солнца, но казалось, просто устали глядеть на огонь, в котором грелись щипцы, клейма и прочая кошмарная атрибутика.
— Поговорим, — по привычке, он не спрашивал. В его речи напрочь отсутствовали вопросительные предложения. Любой вопрос он облачал в рубленное «Доложить по форме!» Голос майора был спокоен. Могло показаться, говорит механизм, но Леонид с удивлением почувствовал скрытое волнение, — Я отказал тебе в направлении на контракт. И тому есть причины.

Последнюю фразу он произнес с нажимом, будто вырезал. Майор с хрустом сдавил сжатые в замок пальцы и замолчал. Стальные кисти побелели от напряжения. Набрякшие вены словно кабели перевили армированные металлоконструкции нечеловечески сильных рук. Но во взгляде проявилось что-то детское. И даже беспомощное. Лёня с интересом оглядел бывшего командира. Раньше его таким даже представить было нельзя. На мгновение Леониду привиделся светловолосый пацанёнок. Тощий, нескладный, лопоухий, натужно сопящий у школьной доски, ковыряющий доски пола стоптанной сандалетой.
— Надо же… Последний раз так в школе волновался, — майор продолжал терзать узловатые пальцы. — И вот теперь ты…

Майор опять замолчал, точно окаменел. Но теперь Леонид видел совершенно другого человека. От образа палача не осталось и следа. Куда-то подевалась жестокость, пропала и маниакальная подозрительность. Образ машины-убийцы таял на глазах. Движения стали человеческими. Даже почудилась дрожь в руках.
— С самой первой схватки ты не выходил из моей головы. Надо же! Салага отделал в рукопашку четырёх инструкторов. Только не плети мне сказки про секцию самбо в сельской школе, про выведение из равновесия, про особенности твоего вестибулярного аппарата. Чушь! И ты сам это знаешь.

Лёня раскрыл было рот, но слова застряли. Он смотрел на командира роты во все глаза. С тем произошла разительная перемена. Теперь он был скорее похож на жертву палача или, как минимум, на приговорённого к встрече с мастером заплечных дел. Глаза поникли, посерели, рот изломился в сложных изгибах. Невысокий рост, который ранее компенсировался невероятной шириной плеч, теперь же делал его похожим на сморщенный пенёк. Кличка «Ледокол» теперь казалась издёвкой. У Леонида даже защемило сердце от жалости. Мигом растаяла кровная обида за отклонение рапорта на сверхсрочку. Он даже невольно потянулся к ротному. Но тот воспринял иначе.
— Да. Я знаю, чем обязан тебе! Знаю! И не забуду этого! — голосу вернулась прежняя сталь, — Каждый раз, когда ты спасал ребят, я зарок давал, что буду ставить за тебя свечи! И я буду делать это! И мне плевать кто ты, бог ли, черт ли…

Майор вернулся в своё обычное состояние. Затвердел как клинок. Его словно опять отковали, закалили и заточили. Не человек — монумент. Стальной и снаружи и внутри. 
— Мне еще не раз припомнят твой рапорт. А уж сам-то до гроба не забуду, как писал этот чертов отказ.

Майор надолго замолчал. Он смотрел вдаль с безжизненным спокойствием. 
— Первый раз я был обрадован. Потом удивлён. Позже, когда ты чуял мины — поражён. Потом… Много было этого «потом». Много. Слишком много. И последний твой выстрел… Лёня уже не слушал. Водоворот воспоминаний стремительно поглотил его. 

…Вторую неделю, не переставая, хлестал дождь, лишь изредка перемежаясь неуверенными снежными залпами. Растаявшие по весне дороги перестали существовать, превратившись в реки ледяной жижи. В грязи было всё. Казалось, мир разделен на две грязевые половины — небо, с непроглядными свинцово-черными громадами облаков и землю, сплошь покрытую коричнево-зеленой копошащейся массой. Пелена дыма, смрада, разбавленная криками, руганью, стонами, рёвом моторов и лязгом оружия… Грязь давила на все органы чувств, заполонила все уровни сознания. Леонида мутило. Ужасная грязевая круговерть смешалась с ещё более кошмарными красками — полыхали строения, сновали забрызганные кровью белые халаты. Разрывы снарядов и детский крик электрошоком били по нервам… Боевики взяли заложников и укрепились в здании школы. В левом крыле здания рвануло. Дождь разбавился ливнем битого стекла. Пожар мигом охватил два верхних этажа. Медлить было нельзя ни секунды. Спецназ пошёл на штурм. Лёнино отделение осталось во внешнем кольце оцепления и в самом штурме участия не принимало.

Леонид напряженно вглядывался в черные глазницы разбитых окон. Холод продирал до костей. Вот-вот и зубы предательски застучат. Взгляд бродил поверх прицела. В какой-то момент Леониду начало казаться, что всё происходящее неправильно. Нереально. Привычный мир менялся. То и дело какое-либо пятно казалось куском детской аппликации, а движения походили на мультфильм. Прислонившись к стальной глыбе БТРа, он с удивлением почувствовал себя участником представления. Ужасного, кошмарного, отвратительного, нечеловеческого представления… Не человеческого… а… кукольного. Всё было глупо до чрезвычайности. 

Лёня совершенно обалдело пялился на творящийся вокруг ад. Пропали звуки. Исчезли все ощущения и чувства. Реальность перестала быть самой собой. Все происходящее начало замедляться, будто колесо времени забуксовало в грязи. Лёня с интересом наблюдал окружающее кино. Вот в полусотне метров поскользнулся солдат. Леонид увидел в мельчайших подробностях, как тот выбросил вперед руку. Увидел обгрызанные грязные ногти, разглядел разорванный на локте камуфляж… Глянув в лицо, прочел мимолётные мысли… Это показалось совершенно естественным. Он перевёл взгляд. Лейтенант Лужин что-то кричал в рацию и не мог видеть, что волосок его жизни вот-вот оборвётся. Но Леонид отчетливо видел — пуля продвигалась к голове молоденького офицера, рассекая воздух, подобно торпеде… Он обречён. Кричать и что-то делать бесполезно. 

Но Лёня закричал. Попытался закричать. Но попытка двинуться хоть одним мускулом с треском провалилась. Смерть лейтенанта покадрово отпечаталась в памяти. И тогда крик прорвался. Его никто не слышал. Но сам Лёня был им оглушён, скорее даже контужен. Кричала душа. В голове рванул ядерный заряд, и время понеслось. Звуки хлынули и разом слились в непрерывный гул, люди заметались, техника задвигалась, словно в ускоренной записи, гранаты рвались со скоростью фейерверка. Из догорающего здания бегом посыпались солдаты с детьми на руках. Позади них с чудовищным хлопком рухнули перекрытия. Бегущие уже почти достигли первой линии оцепления, когда Лёня ощутил этот зов. 

Маленькая, худющая, в замызганном и полусгоревшем платьице… А из черных провалов бездонных зрачков слышался отчаянный крик. Дальнейшее Леонид почти не помнил. Он, повинуясь неясному, но не терпящим возражения приказу, переключил на стрельбу одиночными, поднял автомат и спустил курок. Пуля вошла точно между стекол противогаза. Солдат с пробитой головой сделал еще шаг, нога подвернулась и тело с чавкающим звуком рухнуло. Девочку подхватили. Кто-то заботливо перебил прикладом Ленины ребра. И тьма опустилась…

Это уже после выяснилось, что девочку нес переодетый боевик, что под бушлатом у него было несколько килограмм взрывчатки, что если бы не Лёня, то… Всё последующее слилось в единый комок уже малозначительных подробностей. Нежно-хрипловатый голос медички… Укоризненно-злобное лицо ротного, бормочущее какой-то бред… Пятна неизвестных лиц и гул голосов… Но вот память вырвала образ строгого и уставшего человека. Он жмет руку. Рукопожатие теплое, как от ладони старого друга. И голос… Леонид силился понять, что же было в том голосе. Нормальные слова благодарности от представителя какого-то там детского фонда… Нет, слова были не нормальные. Слова были прямо-таки задушевные. А потом он увидел взгляд тех самых глаз… Та девочка смотрела, приоткрыв дверь палаты. Тонкие, почти мраморные, пальчики вцепились в косяк ободранной двери… Иссиня-чёрные волосы и огромные карие глаза заполнили собой всё…

Поток воспоминаний схлынул также внезапно. Лёня огляделся. Ротный молча вглядывался в окончание безмолвной битвы заката. Лицо заливалось абсолютом безмятежности. Теперь он напоминал Лёне полководца, уставшего от побед и лавровых венков и собирающегося провести остаток дней за написанием мемуаров. «Ледокол» несколько раз сморгнул и повернулся к дембелю:
— Твой поезд подходит. Пора прощаться.

Они встали. Ротный звонко хлопнул Лёню по плечу, развернулся. Так и не проронивший ни слова за весь вечер Лёня попытался хоть что-то сказать, объяснить, как-то выразить неясные мысли. Но они никак не могли сформироваться в слова. Оставались только эмоции и чувства. Теплота, благодарность… Желание горячо обнять человека, которому тоже был обязан очень многим. Проститься по-человечески с проверенным боевым товарищем. Передать хотя бы простыми словами те вещи, что в обиходе носят собирательное название «доброта». И хотя бы, наконец, выдавить первое, что должно придти на ум: «Спасибо!» Но Лёня не смог сказать ничего. Лишь прерывисто дыша, смотрел в могучую спину ротного. Всё существо переполнялось эмоциями. Но слов не было. Уже ухватившись за поручень вагона, Лёня всё ещё смотрел на удаляющуюся фигуру… 

В купе Леонид снова оказался в одиночестве. Бросил сумку под лавку, захлопнул дверь. Глянул на себя в дверное зеркало. Оттуда глядел образцовый солдат. Коротко стриженные темно-русые волосы, правильные черты лица, глубоко посаженные голубые глаза, мужественно подчеркнутые скулы. За время службы Леонид сильно раздался в плечах, и теперь с удовольствием отметил, что сложением стал почти как ротный. 

Поезд тронулся. И провожая глазами убегающий пейзаж, мысли Леонида крутились вокруг понимания нехитрого факта завершения невероятно важного периода жизни и ожидания от будущего только доброго, приятного и радостного. Но неожиданно сердце кольнула ледяная снежинка предчувствия. Свежеиспечённый дембель на секунду насторожённо замер, но затем решительно поставил крест на пессимистичном настрое. Он с наслаждением плюхнулся на жёсткую купейную койку. Губы сами собой расплылись в довольной улыбке, а сознание уже летело в тёплую бездну сновидений…



Сергей Ярчук

Отредактировано: 12.02.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться