Второе пришествие

Глава первая. Казнь

Неффалим вернулся в Назарет. Город, где начался его земной путь. Его влекло туда интуитивно, хотя та же извечно мудрая интуиция подсказывала избегать этого места. Мол, неужели тебе мало всего мира?  Что тебе тут? И что тебе в этом месте? Маленький пыльный город. Ничего в нем нет. Ничего. Вспомни поговорку «Может ли быть хоть что-то хорошее родом из Назарета?» Ничего. Никаких ответов. Пустота. Только сильный ветер обдувал его лицо, специально расстаравшись, спутывая длинные волосы. Но Неффалиму нравился ветер. Он специально поднялся выше, на плоскогорье, оставив город далеко внизу и, прикрыв глаза, вдыхал ветер полной  грудью, словно надеялся стать невесомым и оторваться от земли. Выше, выше, туда, где можно говорить с Богом и быть уверенным, что он тебя точно услышит. Туда, где нет никаких звуков, кроме величественного в своей тишине голоса гор, где его собственная душа звенит в теле особенно отчетливо. Ветер леденил кожу, соперничая с горячим полуденным солнцем, испепеляющим ее.

Неффалим медленно открыл глаза. Ничего не меняется. В этом месте времени не существует. Назарет вне времени, вне любых изменений, которые свойственны времени, этой странной форме бытия, в которой существует и бесконечно развивается любая   материя. То есть, должна развиваться любая материя. Но если эти изменения и были, то никоим образом не ощущались. Словно время и пространство заключили в Назарете странный договор. Даже воздух здесь был иным. Словно он весь сплошь был пронизан каким-то сконцентрированным временем, проникавшим в его легкие и раскрываясь в них целым каскадом воспоминаний, таких живых, таких настоящих… Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Там, на севере, великолепные горы Сафед…

Воздух, наполняя его легкие, взрывался, воскрешая к жизни давно минувшее, врывался в мозг вместе с кровью, с кислородом, с памятью. И запах… Этот запах… Чуть морской, чуть лазурный с белыми гривами волн залива Кайфа, к которому словно в приветственном поклоне, опускались эти горы. И сердце бешено, бешено так… летит. На склонах Гермона находится далекая Кесария Филиппинская, она едва угадывается отсюда, едва-едва, словно, привстав на цыпочки, касается горизонта, этой небоземли, потому что горизонт - это единый организм неба и земли, сплетенных между собой в любовном единении древних божеств. Таких ускользающих, таких манящих… Вечных.

Неффалим открыл глаза, и они мгновенно заслезились от ветра. Влага дрожала на ресницах, стекала размазанными ручейками по щекам вниз, падая на горячие камни. Он тоже упал на камни вместе со слезами, коснулся их коленями. И ему самому уже было не ясно, чем на самом деле вызваны эти жгучие слезы. И он был благодарен ветру за то, что тот брал вину за эти слезы на себя, что маскировал их, загоняя даже саму мысль о малодушном умении самостоятельно плакать в самый дальний  уголок его высохшей до костей души.

Воскреснуть! Как солнце, что каждый день заново возрождается к жизни, вернуться домой, в детство, в собственный рассвет. Неффалим обратил свой взгляд на восток, словно надеялся в колыбели светила узреть себя. Как марево, дрожали перед его влажными солеными глазами возвышенные равнины Пиреи, изумрудная долина Иордана. Туда, в светлый рассвет его прошлого, в ту жизнь, которая казалась восхитительно единственной. Все, до мельчайших подробностей, всю быстротечность той красоты.

Память услужливо обнажила перед ним давно прошедшее, рассекла ткань времени, словно невидимым скальпелем. Она воскресила к жизни умерших, вновь наполнила мир голосами, говорившими на старом наречие, смешанном из сирийского и еврейского языков. Вот женщины заспешили с кувшинами к фонтану в центре города, чтобы набрать воды и заодно обсудить с соседками и подругами свои дела. Рядом с ними сновали дети, занимаясь не менее важными делами, они играли камушками и гоняли обруч, бесценное сокровище, доставшееся им от старого бочонка. Мужчины занялись своей работой. Начался новый день.

Неффалим собирался в школу. Мать с улыбкой наблюдала за тем, как он аппетитно завтракает хлебом с овечьим сыром, запивая все это вкусное изобилие свежей водой, только что набранной из фонтана и принесенной домой в красивом новом кувшине. Этот кувшин, с нарисованной красной полоской, отец не выставлял на продажу. Они с Неффалимом тайком от матери сделали кувшин ей в подарок. Почти царский получился кувшин. Нарядный такой. Яркий. Наверняка его можно было бы продать за двадцать лепт, а, может, и того больше. Мать достойна такого подарка. Неффалим был уверен в этом. Даже если бы его отец не был гончаром и сам не сделал эту изумительную вещь, то наверняка купил бы такой матери. Хотя его семья никогда не была богатой. Впрочем, сам Неффалим никогда не осознавал этого в детстве. Он был счастлив в своем простом доме, больше напоминавшем хижину или лачугу, в которую свет проникал лишь через дверь, и которая одновременно служила и мастерской его отцу, и кухней, где мать готовила пищу, и была общей для всех спальней. А из мебели лишь большой раскрашенный сундук, пара циновок да несколько подушек, брошенных прямо на пол. Все так жили. У всех его друзей были точно такие же дома-кубики, поэтому понять, что именно скрывается за словом «богатство» он не мог, хотя и встречал его иногда в книгах. Слово какое-то бесполезное. И главное, что за ним скрывается – совершенно не понятно. Богатство представлялось Неффалиму огромными тюками яркого шелка или золотой парчи, в которую можно одеться. Неффалим не думал, что богатство может  быть выражено не золотом, что оно, богатство, это, когда можно спать на кровати, а не полу, когда у всех членов семьи есть свои тарелки, когда на стене в доме может висеть какая-нибудь красивая, но бесполезная вещь. Все это казалось излишеством. И кому только это нужно? Неффалим был абсолютно счастлив в этом доме, где все родные рядом, а не сидят в разных комнатах, как это принято в богатых дворцах. Там, наверное, и поговорить-то не с кем. Глупо, смешно…