Вверх тормашками в наоборот-2

Размер шрифта: - +

Глава 17 Двигаясь к цели

Пиррия

Двигаться приходилось медленно. Тело Пиррии не готово было к дороге и тряске, но она не сдавалась. Садилась верхом, ехала сколько могла. Лошадка Пина плелась шагом, подстраиваясь порой под нелепые команды хозяйки. Иногда Пиррия проваливалась в обморок и Пина везла её обмякшее тело, прислушиваясь к гневным крикам финиста.

Птица не могла стать опальной сайне нянькой, но часто именно финист заботился о ней, как мог. Ловил мелких зверушек, чтобы она ела мясо. Разжигал костёр, потому что лишённая силы не могла из себя извлечь ни искорки, а пользоваться черкалом не научилась. Ночью накрывал измученное тело огромными крыльями. Под горячими перьями почти утихала боль, Пиррия согревалась по-настоящему и забывалась беспокойным сном. Ночные часы превращались в праздник, который она будет помнить всегда. А с утра всё начиналось сначала.

Казалось, дорога растянулась в бесконечность. Изгнанница уже не понимала, куда и зачем едет, но двигалась и двигалась, не думая и не оглядываясь по сторонам. Красота природы её не трогала – проходила мимо оцепеневшего разума пятном. Людей она сторонилась, да и не так уж много их встречалось на горном пути.

Ни разу не всплыла мысль: а туда ли она движется? Верный ли выбрала путь? Но сомнения Пиррию не терзали. Только финист улыбнулся бы, если б мог.

По вечерам, сидя у костра, она разговаривала с ним.

– Я запуталась, Тинай. Когда сила наполняла меня, внутри всё бурлило. Казалось, могу опрокинуть мир и станцевать на разбитых осколках. Всегда нравилось побеждать. Ставить цель, перемахивать через препятствие с большим запасом и свысока смотреть на тех, кто плетётся сзади, не может догнать и приблизиться.

Наверное, Ивайя права: некому было меня одёрнуть и приземлить. Сестрёнка оберегала, отец попадал в угарище и не знал, что делать с дочерьми. Мужчины привыкли во всём полагаться на женщин, плыть по течению и ни о чём не думать. А когда Обирайна лишает их спокойствия и опоры, становятся беспомощнее детей.

Я не осуждаю отца, Тинай. Просто никогда по-настоящему не чувствовала его любви. Может, потому что из-за меня ушла на Небеса мама?.. И он помнил об этом?

Пиррия горько усмехалась. Грела растрескавшиеся опухшие руки над костром. Затем неловко смазывала раны мазью, что отыскалась в седельных сумках. Там много чего нашлось полезного. Как будто кто-то невидимый знал, что ей понадобится. Наверное, мерзкий Панграв имел глаза на затылке да и в других местах тоже.

Больше всего доставляло ей неудобство израненное тело, скрытое под одеждой: ожоги вначале превратились в огромные волдыри, которые впоследствии лопнули. Грубая ткань терзала плоть. Изредка Пиррия позволяла себе обнажаться, чтобы хоть ненадолго избавиться от контакта кожи с материей. Сцепив зубы, мылась в горных ключах, как могла, смазывала ожоги. Мазь таяла, а мокнущие узкие язвы заживать не спешили.

– У меня нет сил злиться, Тинай, – откровенничала она, глотая горечь слов и мыслей, – мне кажется, будто есть две Пиррии: та, прошлая, бешеная и сумасшедшая, не знающая компромиссов, всегда готовая побеждать, и теперешняя – сломанная кукла с вечной болью в теле. А может, и душе. Не знаю. Внутри я распалась на две половины и пока не могу сложить что-то целое.

Она смотрела в огонь и проводила рукой по щекам, ощупывая пальцами безобразные вспухшие полосы. Закрывала глаза, ощущая ломкость ресниц и скусывая зубами кожу с обветренных губ. Финист безмолвствовал, лишь тепло его тела рядом говорило: Пиррия не одна. Пока что этого было достаточно.

Она не придумывала слова, которые скажет, когда догонит путешественников. Не представляла, как её встретят и что будет, если пнут и прогонят, как дикое животное. Не готовилась, не сочиняла, не предугадывала шаги. Просто ехала и ехала, плелась и шагала. А когда поняла, что цель близка, в какой-то момент впала в ступор.

Фургоны и повозки показались вдали под ночь – обозначились пыльной змеёй в лучах уходящего солнца. Пиррия не стала пришпоривать Пину: к концу дня у неё почти не оставалось сил, а появлялось желание только слезть с седла, которое превращало её жизнь в пытку.

– А вот и конец нашего пути, Тинай, – прохрипела она сорванным голосом и натянула поводья, впервые подумав, что ждёт её впереди. – А может, никакой это не конец, а лишь начало. В любом случае – неизвестность.

Пина повернула умную морду, бросив косой взгляд на хозяйку, и фыркнула. Можно подумать, лошадка знала куда больше самой Пиррии.

– Вперёд! – пришпорила животное и отключила мысли и чувства, наплевав на озверевшее от боли тело. Жили только воспалённые глаза, что вцепились мёртвой хваткой в уходящий вдаль хвост каравана.

Тинай, вскрикнув, взвился в небо и исчез. Пиррия даже испугаться не успела. Лишь много позже подумала, что не смогла бы жить, исчезни финист навсегда.

Если бы не ночь, вряд ли бы она догнала путешественников сегодня. Фургоны и повозки остановились, люди готовились к ночлегу. Нестойкими маяками горели два костра. На их свет и двигалась, уже ничего не чувствуя и не понимая.

Пиррия почти достигла цели, когда неслышной тенью, будто из самого воздуха, появилась тёмная фигура. Пина тонко заржала и взвилась на дыбы. Одеревеневшие руки не удержали повод. Неловкое тело не справилось с неожиданной дезориентацией и рухнуло на землю. Удар. Яркая вспышка, прочертившая молнию, выбила дух и остатки сознания. Как это, оказывается, здорово: ничего не ощущать, проваливаясь в темноту беспамятства…



Ева Ночь

Отредактировано: 12.06.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться