Высшая школа им. Пятницы, 13. Чувство ежа

Размер шрифта: - +

Глава 6, в которой говорится о герцоге, пирогах и данайцах

Бом-м…

Дон вырвался из липкого кошмара с первым ударом часов. Сердце колотилось, как после долгого бега, простыня сбилась — видел бы сейчас его кто-нибудь! Хорошо, Маринка еще спит.

Стыдно, господин Горский! Подумаешь, кошмар. Кошмар закончился, доброе утро вам, дышите ровно и думайте о хорошем.

Например, о кофе, которым так завлекательно пахнет... и что-то такое шкворчит едва слышно, и запах дразнит... м-м-м...

Бом!..

Он открыл глаза, бездумно глянул в окно.

Там, за окном, было мокро и прозрачно, как бывает только ранним осенним утром в Питере. Желтый березовый лист прилип к стеклу. Еще бы часик поспать, только без снов…

Глаза закрываются…

Бом!

С Невы протяжно и тоскливо откликнулся пароходный гудок, и следом еще один, на тон выше — это поздоровались первые речные трамвайчики.

Бом!

Пора вставать, но Маринка так славно сопит, свернувшись клубочком в его руках… Грех не поцеловать!..

Дон потянулся к ней, открыл глаза — и замер в недоумении. Потому что вместо привычных каштановых кудрей перед его носом были чьи-то темные, едва волнистые волосы. И пахло не Маринкой. И вообще…

С четвертым ударом часов Дон, наконец, окончательно проснулся и вспомнил: он у Киллера. И целовать его — явно плохая идея, даром что с утра пораньше хочется чего-то этакого. Вот была бы рядом Маринка!

Эх… придется обойтись кофе. И яичницей с ветчиной, или чем там пахнет?.. И откуда пахнет-то? Киллер вроде один живет!

С пятым «бомом» Киллер потянулся и буркнул что-то невнятное, что можно было принять как за «доброе утро», так и за «не хочу в школу». И повел носом в сторону кухни. Расплылся в улыбке.

— Завтрак, Дон!

Волшебное слово, подкрепленное седьмым и последним «бомом», придало Дону достаточный заряд бодрости, чтобы вскочить с дивана — и нос к носу столкнуться с…

— Доброе утро, судари мои! — сказал слегка дребезжащим тенором очень колоритный старичок и светло-светло улыбнулся.

Прежде всего в глаза бросался — потому что был чуть ниже уровня глаз Дона — красный ночной колпак с кокетливой кисточкой. Самый настоящий ночной колпак! А чуть ниже колпака виднелись седые бакенбарды, явно — гордость старичка. И бакенбарды, и усы, и профессорская бородка были ухожены, тщательно расчесаны, и вроде бы даже… напомажены? На носу старичка сидело настоящее пенсне. Овальные линзы, золотая оправа... и сломанное переносье, чиненное аккуратно, виток к витку уложенной медной проволокой.

— Э… доброе утро, сударь, — машинально откликнулся Дон, отступая и переводя взгляд еще ниже.

На тщательно отглаженный вишневый сюртук с длинными полами.

Сюртук, как и пенсне, знавал лучшие времена. Наверняка лет этак сорок назад он не лоснился на плечах, да и кожаные заплатки на локтях фасоном не предусматривались… как и медали. Целых три смутно знакомых медали, совершенно точно не русские — на одной был крест в круге, остальные Дон не рассмотрел, невежливо пялиться в упор на незнакомого профессора, даже если у него под сюртуком тельняшка и бархатные штаны, и восточные туфли с загнутыми носами и вышивкой золотом по бархату цвета берлинской лазури. А в довершение картины — жесткий от крахмала белоснежный передник, вышитый лавандой и котятами.

Из какого музея он взялся? Или из лампы вылез?

— Доброе утро, Франц Карлович, — подал голос Киллер. — Познакомьтесь, это мой друг, Дон Горский.

Дон вздрогнул и поднял взгляд с котенка на переднике на лицо старичка-профессора. Смущенно улыбнулся: небось, целую минуту пялился, как первоклассник в зоопарке. А ведь старичок-то явно одинокий, есть в нем что-то такое, древнее и подзаброшенное.

— Здравствуйте, Франц Карлович. — Дон улыбнулся, не зная, что бы еще такого сказать. Даже странно, обычно он легко находил общий язык с кем угодно, от таджикского дворника до примы «Ла Скала».

Старичок просиял.

— Чрезвычайно приятно познакомиться, сударь! Смею надеяться, вы пьете кофе по-провански?

Кофе по-провански Дон ни разу не пробовал, но все равно кивнул:

— Если это пахнет кофе по-провански, то конечно!

Старичок просиял еще, покивал, тихо пробормотал по-французски о хорошем аппетите растущих детей и засеменил на кухню, откуда плыли манящие ароматы кофе, сдобы и жареной ветчины. А Дон недоуменно оглянулся на Киллера.

Тот, с не меньшим недоумением разглядывая отстиранные и отглаженные джинсы, — те самые, вчера залитые пивом, — пожал плечами.

— Сосед сверху. Профессор на пенсии. То ли лингвистики, то ли кулинарии, я не совсем понял. Он такой… ну… одинокий.

Джинсы Дона, толстовка и даже носки с армейской аккуратностью были повешены на спинку того же стула, что и одежда Киллера. Такие же чистые, отглаженные и едва уловимо пахнущие лавандой.

— Э… у тебя что, домовой?..

Дон не удержался, понюхал толстовку и оглядел, наконец, комнату. Чистую. Аккуратную. Без малейших следов вчерашних посиделок.

Кто?.. Как?..

Ведь не было никого. И никто не шумел. Дон бы обязательно услышал и заметил, он всегда спит чутко. Даже когда мама заглядывает проверить, уснул ли он и выключил ли комп, просыпается. А тут…

Мистика.

— Наверное, Франц Карлович прибрался. Он такой… чистоплотный, да. Кажется, он меня немножко усыновил. Или увнучерил. — Киллер вздохнул и сделал круглые жалобные глаза. — Ну не могу ж я его прогнать? Это невежливо.

У Киллера забурчало в животе, намекая, что не только вежливость тому причиной.

— Я б тоже не смог, — хмыкнул Дон. — Такие запахи!



Татьяна Богатырева и Евгения Соловьева

Отредактировано: 16.06.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: