Хадж

Размер шрифта: - +

Хадж

«Моя жизнь, конечно, несчастная. Но коварному соблазнителю, пытающемуся совратить мою несчастную жизнь, я отвечаю твёрдое нет».

Это было адресовано мне. Мне от неё. Итог почти пяти лет разлуки. Ответ на мой отчаянный призыв вернуться. Что тут добавить? Сказать было нечего.

Я складывал рюкзак и старался не брать в голову. Ведь всё было ясно заранее. Ведь я ни капельки не надеялся. Ведь… Но зачем она так? Что за слова: «коварному соблазнителю»? Это я-то коварный соблазнитель? Кого же я соблазнил хоть раз за свою жизнь, кого совратил? Откуда у неё взялись такие слова? Кто их писал? Неужели она? Не может быть. Никак это не стыковалось ни с чем. Я ничего не понимал.

Времени оставалось мало. Уже темнело. В половине второго ночи отходил мой автобус. Утром я должен был оказаться в Вильнюсе. А в полдень оттуда мой самолёт. На юга. В Хургаду.

Я включил телевизор. Там, как всегда, веселились, стреляли, и всё это, стрельбу и веселье, сдабривали смачной рекламой. Но потом начались новости. В новостях сообщили о проливных дождях в Турции, о сокрушительном наводнении и многочисленных жертвах. Завтра я полечу над этой самой Турцией. Над её тучами и грозами. Над наводнением.  Что будет видно сверху? Ничего.

 

Света оставалась в Лондоне. Работала посудомойкой. Или давно уже не работала, сидела на социальном пособии, на бенефите, или как там у них…  Опять я думал про Свету. Я хотел ехать с ней. Хотел, чтоб она не возвращалась в туманный Лондон. Чтобы лететь с ней к тёплому морю, к роскошному солнцу и к грациозным пальмам. Но Света мыла посуду. Или сидела на пособии. Когда она жила со мной, она ненавидела мыть посуду, всячески этого избегала, но теперь моет. Теперь так. Давно уже так.

 

За окном полностью стемнело. В сыром небе неожиданно появилась луна и стала заглядывать ко мне в окно сквозь верхушки могучих тополей. Я смотрел на луну, а вспоминал Свету. Одну только Свету. Маленькая, рыжая, что я в ней нашёл? Когда она шла по улице с неизменной гитарой за плечами, казалось, из-за гитары её не видать. Невозможно было понять, что я в ней нашёл. Невозможно было объяснить. Невзрачная женщина. Но она мне нужна. Столько лет уже нужна. Только она. И никто больше. Но её нет. Вместо неё луна заглядывает в окно сквозь пышные верхушки тополей. А она… что она обо мне думает? вспоминает ли хоть когда? откуда и почему я вдруг стал «соблазнителем», отчего «совратитель», почему, как…

Опять я включил телевизор. Опять наслаждался рекламой, покуда не переключился на музыкальный канал. На музыкальном канале пели её любимую песню. «И где-то считают, что я идиотка, Во всём виновата проклятая водка», – так они пели по телевизору, так пела и она шесть лет назад за моим компьютером, а я снимал на видео. Где это всё? Куда подевалось? Куда?

Последний троллейбус уходил почти в полночь, но я вышел заранее, на предпоследний. Мало ли что. По улице дул сырой ветер, подталкивал в спину, мигал своим жёлтым глазом светофор, из открытого окна пятиэтажки неслась отборная ругань. Всё как всегда.

Троллейбус был пуст и нёсся почти без остановок.  Мне, наоборот, хотелось, чтобы он не торопился, но куда там. Ровно в полночь я прибыл к вокзалу. Билет уже был куплен заранее, всё было с собой. Оставалось ждать. Целых полтора часа.

Я хотел устроиться в зале ожидания, но там окопались бомжи. Много бомжей. Не то что бы они мне мешали, но от них шёл такой ядрёный запах, он прямо клубился, повсюду. Конечно, я вышел наружу. Пошёл на перрон.

На перроне уже кучковались люди. С большими сумками, с чемоданами. Очевидно, перед моим будет ещё автобус пораньше, в другое место – я пошёл прочь. Пошёл вдоль канала, сейчас по-ночному тихого, потому что ветер улёгся, отправился отдыхать. Под моими ногами что-то блеснуло, я нагнулся и поднял большую монету. Шведская крона. Монета лежала гербом ко мне, хороший знак, я хотел тут же швырнуть её в канал на удачу, но передумал. Лучше швырну её в тёплое море. Отвезу вдаль.

Я облокотился на перила и глядел на серую мутную воду, еле подсвечиваемую фонарями. Я думал об этой монете: кто привёз сюда её из-за моря, почему уронил. Стоило так далеко везти, через море, чтобы ронять? А потом я подумал, что моя Света, она ещё дальше, она не за морем, а за двумя, а я направляюсь в другую сторону, я – на юг, а она где-то на западе. Там, куда ушло солнце. Там, где страна мёртвых.

 

Мы познакомились на ниве поэзии. Она писала стихи, она была бардом. Я просто любил стихи. И вот на одном поэтическом вечере она пела песню. Помню, что-то про волчицу. Помню, мне очень понравилось. Помню, я даже угощал её шампанским и лососиной. Но там присутствовал нюанс. Там был мальчик. Ей около тридцати, а он вдвое моложе, просто школьник, какой-то юный поэт, но этот поэт за ней увивался, он вручил ей цветы, а после вечера он её провожал. И потом, на следующий вечер, они даже пришли вместе. Это меня огорчало. Как-то это было не так. Этот юный поэт появлялся с цветами и вручал ей. Раз за разом. А я сам хотел её проводить. Но появлялся мальчик, преподносил ей цветы, и вечером она уходила с мальчиком.  А я… Что я… У меня тянулся  развод с женой, такой мучительный, я не лез в чужие дела. Если она меня не замечала. О, когда это было? Когда?

Потом моя жизнь пошла в гору. В творческом плане. Один мой рассказ вдруг победил на литературном конкурсе, мне вручили премию, я стал вхож в высшие сферы. Меня начали печатать в журнале. У меня было много рассказов, я их носил, один за другим, но редактор вздыхал. Ему не нравилось, как я пишу. Но я был лауреатом, он не мог отказать. И тогда он придумал меня трансформировать.



Страницын

Отредактировано: 03.06.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться