Харнигида

Размер шрифта: - +

Глава 8

– Куда вы смотрели, болваны?! Я спрашиваю вас, вы что, ослепли и оглохли в одночасье?!..

Стражники молчали, испуганно сжимая алебарды. В зеркальных лезвиях отражались их вспотевшие лбы и маленькие бегающие глазки.

– Ага, значит, вы еще и онемели! – Рея Зеттер беспрестанно ходила из угла в угол, гулко стуча сапогами. Судя по издаваемым звукам, не только каблуки, но и сами сапоги казались отлитыми из металла. 

– Я вас спрашиваю! – гневно повторила Рея, резко обернувшись и оказавшись лицом к лицу с одним из стражников.

– Ворона, мы ничего не видели, – прошептал он.

– Разрази тебя гром, тупица! – Рея схватила стражника за шиворот и прошипела: – Не смей никогда называть меня так при них!

Она кивнула на стоящих сзади людей в черных плащах, молча наблюдавших за этой сценой. С тех пор, как отец взял ее в трибунал, она стала много выше, чем вся толпа стражников и тюремщиков вместе взятая. Ее прозвище отныне необходимо было раз и навсегда вычеркнуть из их памяти. По правде говоря, сделать это было крайне сложно, тем более что сравнение с черной суровой птицей удивительно точно подходило Рее Зеттер. Отец привел ее в эти стены еще совсем ребенком, но даже тогда среди людей ходили слухи о невиданной серьезности и – страшно сказать! – жестокости девочки. Маленькая Рея могла часами пропадать в душных подземельях здания трибунала, припав ухом к массивным дверям пыточных камер, слушая крики осужденных и бесконечный лязг металла. Сколько раз отец брал ее с собой на допросы, но Рее были неинтересны простые разговоры. В свидетелях, проходящих по делу, не было никакого проку, они готовы были рассказать трибуналу все, лишь бы соседа осудили. Сами подозреваемые поначалу казались сбитыми с толку этой полуправдой, но впоследствии слушать их речи, сопровождающиеся стенаниями и обмороками, становилось все занимательнее. Мессир Альбрехт определил дочь в отряд тюремщиков, когда ей не было еще и пятнадцати. Многие смотрели косо на это самоуправство, но мессиру сказать об этом все же не решались. Нелюдимую Рею стали побаиваться не только тюремщики, но даже некоторые инквизиторы. Вскоре за ней закрепилось прозвище Ворона – иссиня-черные длинные волосы, черные глаза и отцовский плащ, мешковато свисавший с ее плеч, делали ее необычайно похожей на эту птицу. Подобно тому, как вороны своим карканьем привлекают беду, Рея, обычно молчаливая и сдержанная, вдруг начинала заговаривать с кем-нибудь из осужденных, – и все понимали, что это за знак. Рея Зеттер разговаривала далеко не со всеми, она избирала себе жертву долго и вдумчиво, и тот, к кому она обратилась, особенно по имени, немедленно, нередко даже за неимением доказательств вины, отправлялся на костер. Нет, она не предчувствовала смерть, как можно было бы подумать – она несла ее на своих крыльях. 

Однажды она принесла ее и Харнигиде де ла Уэллер, рыжеволосой девушке-ведьме из Сент-Полии. Ворона заприметила ее сразу – колдунья стойко переносила все пытки и истязания, на допросах не теряла сознания и не изображала безумие, хотя что-нибудь из этого, возможно, могло смягчить ее наказание. Она вела себя гордо, как бы тяжело ей это ни давалось, а пронизывающего изумрудного взгляда не выдерживали многие инквизиторы. И что самое удивительное – она не сознавалась ни в чем из того, что приписывали ей как ведьме, даже под страхом смерти. Дабы не смущать остальных подозреваемых в колдовстве, де ла Уэллер определили в одиночную камеру. Как она сумела выбраться оттуда, не сломав ни решетки, ни крепких засовов, неизвестно. Она будто растворилась в воздухе.

– Найдите мне ее где угодно! – кричала Рея, сверкая черными, как антрацит, глазами – и казалось, что в этих глазах отражается страх, но страх не самой Вороны, а осужденных на казнь людей. – Я лично привяжу ее к столбу и зажгу хворост! Слышите?! 

Для Реи Зеттер уже такое вызывающее поведение считалось преступным. В то время, когда на главной площади города полыхали костры, люди боялись всего и вся, и, будучи хоть самую малость уличенные во лжи на допросе, или не выдержав истязаний, почти мгновенно признавали свою вину. Чего не скажешь об этой ведьме: она даже на допрос явилась с рубиновым перстнем, который тотчас же был объявлен колдовским орудием и конфискован. Вечерами Рея долго смотрела на камень – перстень Харнигиды она предпочитала хранить у себя, – но с каждым днем рубин тускнел, а цвет его становился все мрачнее. Ворона даже хотела его выбросить, потому что во всем этом ей чудилось колдовство; однако, отвлекшись от навязчивой мысли, она начала замечать совсем другое – ненавистная ей обвиняемая де ла Уэллер стала словно терять силу, и каждая последующая пытка или допрос переносились ею все хуже и хуже. В ней уже не было того незримого стержня, который поддерживал ее жизнь. Из угла камеры на Ворону смотрело изможденное лицо обыкновенной узницы, каких в подвалах здания трибунала заключались сотни. Она куталась в черный плащ, за время пребывания в темнице превратившийся в рваные пыльные лохмотья, скрывавшие ее синяки и раны. И тогда Рея Зеттер поняла, что победила.

Однажды вечером – судя по сгущению теней в отверстии отдушины, это, скорее всего, был вечер, – дверь в камеру Харнигиды со скрипом отворилась, и в узкий проем вошла Ворона, неся в руке чадящий факел. Она обошла камеру, не говоря ни слова, освещая огнем стены и низкий потолок. Вслед за факелом оставались черные волнистые следы копоти; Рея долго вглядывалась в них, будто пытаясь прочесть непонятные знаки. За дверью уже собрались стражники – от нечего делать они спорили, скажет ли Ворона что-либо подсудимой или нет. От этого зависела ее судьба. Тишина висела уже достаточно долго, и стражники с облегчением вздохнули – теперь, может быть, де ла Уэллер оправдают! – как вдруг из-за двери послышался голос:



Иоланта Карминская

Отредактировано: 16.06.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться