Химия Любви

Размер шрифта: - +

Глава двадцать первая. Первый звонок

21. Первый звонок

 

Когда вдруг в конце лета, после того как папа получил пост, нам перезвонили из первой гимназии и предложили первый класс, мама осторожно спросила: «А старшего сына?» «Нет». «Тогда и Арина не пойдёт», − непривычно жёстко сказала мама. На том конце провода посовещались и согласились и на Ильку, и на меня.

− Долго до них новости идут, − торжествовала мама. Она за эти две недели часто стала говорить таким недовольно-претензионным тоном, она предвкушала власть. О том, что месяц назад она и не надеялась, что меня возьмут в первую гимназию, мама резко забыла. В отместку мама до последнего не несла ни мои, ни Илькины документы:

− Пусть знают как мою Аришеньку в резерв ставить. Папа – на должности. Сразу мы им оказались нужны. Получается, школе нужны не дети, а родители. Безобразие.

− Опять придётся ездить в Военный городок, − ныла я.—Опять видеть и Макса, и Злату, и других!

− Ну и что, Арина, что придётся видеть? – успокаивал меня папа. – Ты теперь подготовленная. Опробуешь на них мою подготовку.

− Злату взяли. А Макса с какого? – сказал Илька.

− Он рядом живёт, вот с какого.

− Ну и что. Мы рядом жили – нас не брали. Школа хорошая, туда все издалека ездят. Редко кто рядом живёт, − бурчал Илька.

Мама мечтала, что из «лучшей» школы Илька наконец-то перестанет приходить домой с синяками и ушибами, а то и с разрывом связок. Мама радовалась, что будут приличные дети.

− В этой школе по хулиганке практически нет заявлений… − «приземлял» маму папа. − Почти нет. Но это ни о чём не говорит. Если школа элитная, могут заминать конфликты под угрозой отчисления. Так что по-прежнему тренируемся давать отпор.

В последнюю неделю августа папа стал объяснять мне, что такое «словесная атака», «словесное оскорбление». Он приказывал Ильке обзывать меня. Он учил меня стоять на своём. Илька всегда выступал в роли нагнетателя. Он и всегда-то не лез за словом в карман, а тут на него находило что-то, он был в ударе и та-ак обзывался… Я готова была его разорвать. Но папа ставил условие: никакого физического контакта. На этих занятиях папа присутствовал всегда.

− Убить можно не ударом, но словом, интонацией. Это я вам говорю как опер, то есть замначальника, как майор, то есть – уже подполковник. (Папа ещё не привык к новому званию.) Слово часто важнее удара, иногда может лучше защитить, и предельно обезопасить…

− А шантаж? – хитро щурился Илька.

− Что – шантаж?

− Шантаж может обезопасить?

− Почти никогда, − совершенно серьёзно говорил папа. – Шантаж всегда заканчивается протестом шантажируемой стороны. Естественно бывают исключения.

 

Первый раз в первый класс я шла и тряслась, еле-еле передвигала ноги, скованные паническим ужасом. Мне совсем не хотелось встречаться со своими одногруппниками по гимнастике. А я уже точно знала, что Злата будет учиться со мной. Мама считала, что «гимнастам в гимназии ничего не светит», и поэтому даже не стала читать список «нашего класса». Я же чувствовала, что одной Златой дело не ограничиться. Безусловно, то, что я шла с Илькой, меня успокаивало, но совсем немножко, чуть-чуть. Я думала: почему так плоха бывшая школа Ильки номер семь? Всего-то одна остановка от теперешнего нашего дома. А Илька был рад переводу. Его друзья по бывшему двору (мы же переехали) учились в первой гимназии. Он не любил седьмую, так и говорил: «Хоть четыре года поучусь спокойно».

−Учти, − предупреждал Ильку папа, пока мы шли от машины. − Новый коллектив. Надо себя сразу зарекомендовать. Запомнил: сразу.

− Да уж как-нибудь после аришенькиных тренингов.

Папа специально надел форму, я заметила, что и он волновался. Всё-таки папа меня очень любил. Летом на высоковольтной, когда я сильно падала, отрабатывая с Илькой захваты, пугался почему-то папа, а не мама.

 

Удивительно, но нас тут же провели через толпу к ступеням подъезда. Я гордо прошествовала за папой мимо Макса и Златы! Директор, ещё три месяца назад строгая и холодная, сейчас просто и приветливо улыбаясь, сообщила, что меня понесёт на плече «большой мальчик» и спросила:

− Умеешь ли ты, Арина, звенеть в колокольчик?

− Умею, − уверенно кивнула я.

Мне было очень страшно, жутко, но я не зря всё последнее время училась с папой быть уверенной. И потом – я была рада, что Злата обзавидуется… Это придало мне сил.

«Обзавидуется! Обзавидуется!» − счастливо шептала одними губами и мама.

Первого сентября я сидела на плече у огромного старшеклассника и звенела в колокольчик. Мне было неудобно, я боялась упасть, но родители радовались. Злата Змеевцева сказала, когда нас ввели в класс:

− Ты как корова была, и туфли у тебя – отстой.

А Макс сказал:

− Твой папа оказывается − мент поганый?

Я растерялась, расстроилась, но наша учительница Евгения Станиславовна по всей видимости слышала этот разговор, потому что, когда на следующий день в газете появилось моё фото, Евгения Станиславовна сказала, показывая газету:

− Арина! Ты – как Белоснежка в этих милых волшебных туфельках!

И Злата больше не говорила о моих туфлях, а Макс – о папе. В школе с самого начала все нас уважали. Конечно же это из-за папы я сидела на плече и звенела в колокольчик. Но даже сидя на плече у старшеклассника, казавшегося мне тогда сильным дядей, я не забывала, как грубо разговаривала с мамой секретарь директора гимназии весной, когда мы попробовали отдать документу в эту гимназию. Тогда секретарь орала на маму, даже не допустила к директору, уверяя, что мест нет. А теперь она умилялась, глядя на меня. В свои неполные семь лет я уже знала о лицемерии. Папа беседовал со мной и на эту тему.



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 15.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: