Химия Любви

Размер шрифта: - +

Глава двадцать вторая. Боевое крещение

22 Боевое крещение

 

Итак, второго сентября Евгения Станиславовна показала всему классу газету «Милославич» и сказала:

− Ариша! Ты принцесса. И так туфельки хорошо в кадр вписались.

Тут я резко обернулась на Злату и впервые зыркнула на неё торжествующе, ведь накануне она сказала не только о туфлях, но и вместе с Максом про мента поганого.

Злата прикусила язык от злости. В прямом смысле. Лицо её выражало ненависть и боль!

− Сколько ещё будет таких лиц за твою жизнь,– вечером инструктировал меня папа, − не обращать на них внимания с непривычки нереально, поначалу старайся не расстраиваться дольше десяти минут-часа.

– Ещё Злата любит глаза закатить, − сказала я.

− Есть такой приём, − встряла мама. − Вроде как ты какая-то не такая. Если что – Илька неподалёку, беги к нему.

Я не стала говорить, что понятия не имею, как найти Ильку в этой четырёхэтажной школе с облупленными стенами и такими же облупленными, хоть и очень статными, колоннами…

После фото в газете в классе меня «зауважали». Не все, но многие. Уроки шли, прошли первые три недели, я освоилась. В дни, когда были танцы, мама забирала меня сразу после уроков, остальные дни Илька приводил меня домой после продлёнки. Он обедал в школе, сидел в библиотеке – делал уроки, а чаще – тусовался во дворе с девчонками-одноклассницами. От них противно несло духами. Я боялась старшеклассниц: они были взрослые, фигуристые, с распущенными волосами, они перебарщивали с косметикой и часто выглядели вульгарно.

Мама была сильно занята. Пункт обмена газовых баллончиков на окраине Мирошева, в Клементьевке, она взяла в аренду. Это было хорошее белого кирпича здание, насквозь провонявшее газом.

Об этом кирпичном здании маме рассказала тётя Лена, мама Макса. Отец Макса, работал на автозаправках и строил дачу буквально в ста метрах от бывшего пункта обмена баллонов. У нас не было дачи, нам не нужны были эти баллоны, мама ничего не знала о пункте обмена.

Мама сначала сомневалась:

− А где же люди будут обменивать газовые баллончики?

Но оказалось, что достаточно купить пустой баллон, а заправят его на автозаправках. Конечно же родители Макса Монахова убивали двух зайцев: они налаживали контакты с «нужными» людьми, то есть с нами, так ещё и отец Монахова избавлялся от конкурентов по бизнесу в лице этого древнего пункта обмена.

К моему ужасу тётя Лена Монахова подружилась с моей мамой. Тётя Лена всегда участливо и приветливо общалась и со мной. Мне приходилось вежливо отвечать. Тётя Лена Монахова − отвратительная молодая располневшая женщина с волосами цвета жжёного сахара, аккуратно уложенными в причёску «каре». От тёти Лены разило ландышевыми духами. Я её возненавидела ещё больше, я любила ландыши, мы собирали их с мамой. Мне казалось, что мать Монахова отняла у меня букет. Я тогда не знала, что ландышевая отдушка – всегда синтетическая. Не знала, что из ландышевых цветков нельзя приготовить эфирное масло – основу духов.

С этим зданием-складом будто кто-то вдохнул в маму удвоенную энергию. За последний год, да и за предыдущей, после моего шрама на виске и происшествия с чипсами, мама сникла. А сейчас – это был другой человек. Она фонтанировала идеями и надеждами. Какими только ласковыми словами она не называла папу – ведь это он помог оформить аренду здания, благодаря его положению мы с Илькой учимся в «нормальной» школе с «приличными» детьми. Мама не забывала об этом напоминать нам не реже раза в неделю. Папа всегда морщился, если слышал, но молчал. Пока я была в школе и на продлёнке, мама обустраивала здание под склад и офис. У неё были грандиозные планы. Она сменила название фирмы, считая это непременно хорошим знаком. Так ещё тётя Лена объяснила маме, что если ликвидировать предприятие, то не придётся платить налоги и пообещала помочь маме в бухгалтерии: составить старые убыточные отчёты и новые нулевые балансы. С этого момента мамино ООО стало называться почему-то «Энергия леса». Тётя Лена посоветовала так назвать.

− Лес – это много всего, а поле в понятии большинства – пустота, голь, − говорила она, подобострастно благоухая ландышем.

 

В сентябре я увидела и маму Златы. Честно: я была поражена. Я предполагала увидеть алкоголичку, нищенку – такую, какие побирались у кремля, но мама Златы была похожа на ворона. Она была стильно, так же как дочь, подстрижена, она была почти так же худа, как её дочь. Волосы были выкрашены в чёрный вороний цвет, лицо белое, глаза толсто и манерно подведены, а губы обведены коричневым карандашом. Она вся была в чёрной коже с заклёпками, какая-то вся готическая. Говорила она низким обвораживающим голосом – если не видеть, что говорит женщина, можно было подумать, что говорит мужчина. Она совсем не была пьяной. Никогда, когда приходила в школу. Правда, она приходила в школу только первый месяц, потом как отрезало. Она не посещала собрания – да и зачем ей их было посещать, когда завуч начальных классов посещала парикмахерскую. Мама Златы и с тётей Леной общалась жёстко, односложно, она вообще была молчаливая. Как-то, бегая на продлёнке во дворе школы, я увидела, как она забирала Злату. Им куда-то надо было идти, они торопились. Вдруг она резко и зло схватила Злату за шкирку, встряхнула, обругала и отпустила…

 

Совсем я освоилась в школе к ноябрю. К этому времени я отлупила Молюска. Как я на него разозлилась! До этого я давала отпор Злате и Максу. Но это было неопасно. Я просто давала сдачи. С Молюском всё выходило сложнее и печальнее. Он не бил меня, маленькие острые кулачки больше не оставляли следов на моих предплечьях и плечах, но его «подколы» оставляли след глубокой обиды и возмущения внутри, в сердце. Когда, раз наверное в пятнадцатый, он начал дразнить меня в коридоре и вспоминать как я валялась на полу в тёмной раздевалке вся в червяках и какашках, я резко и неожиданно напала на Молюска сама. Впервые напала первая! Я забыла всё, чему меня учил папа, я царапала Молюску лицо – он пинал меня своей маленькой ножкой – я тут же узнала эти пинки, вспомнив, что так же меня пинали в раздевалке на гимнастике, и тут я совсем озверела. Но и Молюск озверел, он вообще взбесился и устрашающе кривил исцарапанную рожу. Он толкнул, точь-в точь как толкал меня папа – я еле удержалась на ногах. Я потянула Молюска за рукав, как чтобы не потерять равновесие и не упасть, и тут кто-то сзади подсёк мои ноги. И каким-то волшебным образом я не упала, хоть и сильно споткнулась. Тогда кто-то сзади захватил меня, вывернул руку. Молюск заржал, кинулся на меня. Это был классическое нападение. Мы с папой до автоматизма отработали защиту от двоих, мы не бросили летние занятия и не реже раза в неделю папа и Илька так же, как Молюск и кто-то сзади, нападали на меня. Это защита давно стала моей любимой! Я ударила Молюска ногой в пах, и тут же, молниеносно по лодыжке, ногой назад кого-то сзади, кто заломил мне руку. Взвизг, и − хват ослаб. Я обернулась – за спиной у меня стоял незнакомый мальчик, достаточно бледный и хилый, незаметный. Всё это я оценила в долю секунды и, стоя спиной, не выпуская из виду корчащегося Молюска, дала незнакомому мальчику локтём снизу, в подбородок. Мальчик совсем отпустил меня. Я ещё раз пнула Молюска. Молюска. Он завизжал и стал кататься по полу. Но я не обращала внимание, я смотрела на незнакомого мальчика... Разнимать было некому, Евгении Станиславовны и других учителей не было: на большой перемене они пили чай в учительской с конфетами, которые в учительской не переводились. В нашей школе учителя не уносят домой подаренные конфеты. Мамины же чаИ они, с точностью до наоборот, уносят домой. И в учительской чай – самый обыкновенный…



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 15.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: