Химия Любви

Размер шрифта: - +

Глава сорок восьмая. Конец

48 Конец

 

Было часов пять утра, совсем светло. Я сжимала в кармане ветровки свой маленький пугач. Мне никто не был страшен. Я ходила и ходила. Мимо кремля, мимо мемориала – там я опять увидела прадеда Дэна, мы помахали друг другу как старые знакомые. Я пошла по проспекту Красной Армии до Златиного дома, до Клементьевки, мимо коттеджа Макса, а дальше – мимо пруда, − в Семенной. Я ходила по поселковым дорогам и вдруг рядом со мной остановилась машина. Старая дребезжащая четвёрка-баклажан. Эльвир Михайлович! Наш физрук.

− Арина! К папе? – спросил он.

− К папе, − не задумавшись ответила я.

− А я только что от него. Ну молодец, молодец. Как ЕГЭ сдаёшь?

− Хорошо, Эльвир Михайлович!

− Тебя подвезти?

− Нет, Эльвир Михайлович. Спасибо.

И он уехал. А я озадачилась и даже на время трезво и ясно стала размышлять: откуда папа в Семенном? Я же не знала тогда, что папа здесь живёт. Теперь-то я знаю, что Эльвир Михайлович приезжал к папе в Дубки и они всю ночь играют в бильярд.

 

Было, судя по солнцу, часов десять утра. С одного богатого участка, забор которого был оплетён калистегией (это вьюнок в просторечье), соответственно, заборной, выбежали собаки. Целая свора. Противные вертлявые дворняжки. Они понеслись на меня. Но я вынула руку из кармана, выстрелила два раза, оба раза выцеливая, и собаки, подпрыгнув испуганно, а кое-кто и заскулив, убежали. Я думала, что на выстрел выйдут из своих домиков люди, но никто не вышел. Наверное, все наблюдали в окна, и, наверное, эти собаки достали здесь всех – они действительно были охамевшие, как моя мама.

Погода была безветренная. Утро, летнее утро. Весь день я гуляла по высоковольтной. Страшно кричали коршуны. На дороге в трёх местах валялась пустая скорлупа от маленьких голубых яичек. Коршуны разоряли гнёзда. Я не заметила, как прошёл день. Вечером, обойдя высоковольтную, я зашла в посёлок, там где церковь Пантелеймона Целителя, и на заброшенном футбольном поле растёт изгибаясь, как горбун, софора японская, приспособившаяся к нашим морозным зимам. Я не чувствовала усталости, только шумело в голове. Я села под загадочную сакуру, как называла софору Тоня. Сидела и думала: такая красивая крона. Кто принёс сюда это дерево? Откуда? Вот и я как сакура. Сгорбилась. Перенесла ни одну морозную зиму. И сейчас опять – в зиме… Подошли пьяные парни, стали что-то спрашивать и гоготать. Я выстрелила, не вынимая руки из кармана. Гильза больно обожгла руку. В ветровке – оплавленная дырочка. Парни ушли, грязно матерясь и угрожая, как ни странно, полицией… Мне было обидно, что в кармане и на куртке теперь маленькая дырочка и придётся её зашивать. Я пошла к Мирошевскому морю, то есть к пруду – морем его называли за размер, я уже проходила мимо него с утра. У пруда, между сосен, стояли машины, были разбиты палатки − люди ночевали. Мне захотелось побыть среди людей. Интересно: купается кто-нибудь или только жарят шашлыки? Как ни странно − купались. Я потрогала воду – ледяная. Я легла на песок. В камышах стояли рыболовы… Пережжённый запах прокаливающейся жаровни, музыка, мат и крики. Рыболовы сматывали удочки один за другим. Видно, их сумеречное время вышло. Наступала потихоньку темнота, время «наивреднейшего отдыха», как называл это папа. Сейчас нажарят шашлыков, напьются и начнут морды друг другу бить. Я легла на траву между сосен метрах в десяти от берега. Меня никто не замечал и не трогал…

 

Мне, как наяву, привиделся случай из четвёртого класса. Тогда в моду вошёл сериал «чародейки». Все девочки кумарили по ним. Все охотились за журналами с комиксами. В два часа дня по СТС показывали серии, и вся школа толпилась на первом этаже у огромного плоского экрана. Тогда сам факт такого телевизора был чем-то нереальным. Они только появились и стоили безумных денег. Это покажется диким, но Мумия тоже смотрела мультсериал. Она говорила: «Надо же! Актриса[1] народная −великая!− дублирует этот кошмар! Стыд и срам!» И Мумия с недовольной миной смотрела все серии вместе с детьми. Не пропускала ни дня. Моя мама не запрещала мне смотреть этот мультик, но чародеек называла проститутками и чуть не убила меня, когда я ей сообщила, что она по характеру – вылитая Тарани.

Вспомнилось ещё, что Злата с Фидан поспорили, кто из них Вилл[2]. Тогда все девочки говорили: «Я – Вилл», «Я – Корнелия»… Мне все девочки отвели роль Ирмы[3].

Вилл –естественно могла быть только Злата. Но Фидан не уступала. Фидан Алиева боролась за звание Вилл. А Злата говорила, что Фидан—Хайлин[4]. Это обижало Фидан.

Я вдруг подумала, лёжа на земле, что Фидан была странная девочка. Она пыталась со всеми общаться и дружить, но только ссорилась. После случая с дракой и Дэном она единственная называла меня в глаза (что там говорили обо мне за глаза я не знаю, но догадываюсь) подлой. Она могла тянуть-тянуть руку на уроке, выйти к доске – и ни одного слова не произнести. Одни бе-е и ме-е. Мумия осторожно говорила о Фидан на собрании так: «Девочка с большим желанием учиться». Мама Фидан тоже была странная. Она приходила в школу, заглядывала во все кабинеты – ходила и заглядывала… Деньги на родительские нужды после случая с Дэном тёте Лене перестала сдавать. Наверное, она просекла, что тётя Лена подворовывает из общей кассы. Мама Фидан так и говорила: «Вы воруете!» Никто не знал, почему Фидан взяли в нашу школу. Она приносила на урок интересные игрушки, удивительные наклейки, которых нельзя было купить ни в Мирошеве, ни во Владимире, ни в Москве – так тётя Лена говорила, а она насчёт потребительства знала всё. Фидан покупали наклейки в Баку. Я спросила, что такое Баку. Фидан накинулась на меня. И тогда я её оттаскала за волосы. Фидан выходила после уроков, стояла у школы и выжидала, ждала мою маму, жаловалась ей:



Рахиль Гуревич

Отредактировано: 15.05.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: