Хозяйка

ГЛАВА 17

ГЛАВА 17

Отряд умчался. Один из охранников подскочил и, приняв меня у Зодара, подсадил на мою Ладу. Устроилась удобнее, посмотрела на Зодара и покраснела опять – я разодрала на нем рубашку до пояса и измяла до состояния полной негодности. Неудачный фасончик. Вот если бы она была с пуговицами, то те просто отлетели бы  и потом можно было бы их пришить.

Мы не спеша ехали по лесу, я – посередине. На душе было тяжело.  Сегодня я поняла, что люблю одного и поверила в любовь второго. Да, сейчас я верила, что Дар меня любит, хотя и не понимала его. Я не сожалела о нем – жалела. Было тяжело от того, что он страдает, я не хотела этого. Скорей бы он переболел мною. И что они, правда, нашли во мне – мала, худа, вредна... Марашка…Как же я благодарна ей за тот разговор! Скажу сейчас и расцелую, мамой буду звать.

Тропа расширилась, вынырнув из леса. Мы неспешно ехали вдоль полей, окружающих город. Зодар подождал меня, придержав коня, всматривался. Наверное, по мне видно было, что тяжелый осадок от встречи с Даром все не проходит. Я подтянулась к нему и дальше мы ехали рядом. Он держал мою руку, тоже думал о чем-то, скорее всего, тоже о брате. Я сегодня узнала о своем женихе много, очень много. Верный друг, умеющий сочувствовать человек, бережный, любящий, стерегущий сегодня меня от самой себя.

И сейчас... он дает мне время пережить все это - мысли о другом, сочувствие к нему, дает возможность  определиться окончательно, принять решение.  Не давит и не пытатется никак повлиять на это решение, которое, как он думает, я сейчас принимаю.  А мне не нужно уже ничего решать, я все  решила еще тогда, слушая стук его сердца, ощутив страх и ответственность, нежность и благодарность, а еще - острую, почти невыносимую необходимость в нем.  Он стал моей потребностью, моей нуждой и жаждой.

 Теплое, пьянящее чувство поднималось в груди. Какая-то спокойная, переполняющая  всю меня радость затопила изнутри, плескалась в глазах нежностью. Я обнимала его взглядом, тянулась заглянуть в глаза, высказать им, дать понять, успокоить и пообещать... всю себя, полностью, до самого крохотного уголка души.  Мне тяжело было даже думать о том, что он сейчас тревожится, беспокоится, что ждет и боится... конечно же, боится моего окончательного решения - неправильного.Он встретил мой взгляд и подался вперед...  прикрыл веки и замер. Опять смотрел – с каким-то радостным недоверием и странным отчаяньем, светился весь, улыбка появлялась и исчезала на его лице. Я читала его, как открытую книгу, видела на его лице все то, что проносилось в его мыслях. И не могла на него насмотреться, оторваться взглядом. Я любила, действительно любила и каким же прекрасным, огромным и правильным было это чувство! А он знал теперь это – увидел, понял.  

На конюшне я спросила, обнимая его: - Ты подождешь меня?  Я переоденусь в платье и пойдем к маме.

Мы шли к покоям Марашки. Я успела быстро помыться, вычесать волосы при помощи служки. Надела самое красивое платье, которое нашла наспех. Ей понравится, что я одета красиво, я порадую ее этим, еще и косы отращу сегодня в ночь. Вот только мясо наращивать не стану - веселилась я, меня любят именно такой - малой и худой, а уж какой вредной!

Зодар стукнул в дверь, распахнул ее и мы вошли. Марашка сидела в кресле у окна, наверное, высматривала  сына. Он позвал ее сдавленным от волнения голосом:

- Мамка, я привел тебе дочку. Я беру жену себе, посмотри – кого.

Он смотрел на меня, любуясь, а у меня холодело сердце. Что он увидел в эти секунды на моем лице? Рывком кинулся к матери, упал на колени возле нее. Я подошла... ноги, как гири... увидела неживое лицо, отпавшую нижнюю челюсть. Умерла... не узнала. Не стала ждать смерти последнего сына –  просто не смогла вынести этого страшного ожидания. Если бы я вчера дала хоть маленькую надежду…

Сын держал ее руки, смотрел, молчал... Я давилась слезами, но не выдержала – разрыдалась:

- Это я виновата-а... Если бы я ей пообещала вчера, она не боялась бы жить, жда-ать. А я…я сказала, что не могу обещать ничего, что только зла не держу-у… она бы жила, радовалась… - трясло меня от рыданий и страшной вины, от боли за него.

Меня обняли теплые, уже родные руки. Прижали, гладили по голове.

- Солнышко, разве это она тебе рассказала? Не Натан?

- Д-да, она. Ночью… она слышала-а…Она меня ненавидела, наверное.

-Тогда хорошо, - вздохнул он с облегчением, - тогда не переживай ни о чем. Просто ей пришла пора уйти. Она ушла спокойная, знала, что у нас все будет хорошо. Поверь мне, не плачь. Она знала, что делала, когда решила рассказать тебе. Глупенькая, она любила тебя. Как дочку жалела.

И я спокоен теперь. И она тоже - там. Иди собирайся. Я телегу спрошу – заберем ее с собой, в селе по дороге похороним, накроем тризну всему селу. Я знаю там людей, хороших людей, много раз там бывал. Только наш обряд отложим, Наташа. Две недели маму надо поминать и оплакивать, так нужно. Но плакать мы с тобой не будем – она ушла счастливая, а жалеть, что она не с нами всю жизнь буду. Просто нельзя раньше обряд, не поймут люди, осудят - не положено.

- Да я что? Я сейчас уже и подождать могу.

 Стало неловко, вспомнила, что я творила, когда мне казалось, что я не могу больше ждать.

– Только, Зодар, нельзя так. Ты-то должен понимать. Вот он там под землей напьется, протрезвеет, выползет и узнает, что нет той, что мать ему заменила. Он же любит ее. А ты хочешь, чтобы он даже не попрощался? Он же не простит себя, что прогнал не только нас, а и ее. Это слишком! Я боюсь за него. Дай знать ему, что она умерла. Не совсем же он идиот – кидаться на тебя на похоронах.