Хозяйка с улицы Феру

Глава четвертая, в которой хозяйке выпадает шанс выручить прибыль, от которого она отказывается

После воскресной проповеди в Сен-Сюльпис я спросила у приходского кюре, кто такая госпожа Кассандра.

— Не хотите ли исповедоваться, дочь моя? — вместо ответа предложил тучный смуглый круглолицый священник.

Ничего другого не оставалось, кроме как согласиться. Я проследовала за кюре в исповедальню.

Если бы не сутана, по внешнему виду трудно было угадать в нем служителя Церкви, так как новый священник был человеком горячей крови, жизнелюбивым, страдающим чревоугодием и склонным пошутить.

Приход закрепили за ним не далее как в июле. Говаривали, что его прислали к нам из Виллер-Котре. При этом за время нашего короткого знакомства я научилась распознавать в новом духовнике пытливый ум, человеколюбие и здравомыслие. Он располагал к беседе.

Святой отец отгородился от меня решетчатой перегородкой и скрылся в тени.

Я осенила себя крестным знамением и поцеловала серебряный крестик, который носила на теле столько, сколько помнила себя.

— Благословите меня, отец мой, ибо я согрешила, — начала я. — После моей последней исповеди прошло полтора месяца. Каждый день перед сном и по пробуждении я считаю «Патерностер», и три раза в неделю перед обедом — «Аве Мария».
— Помогли ли тебе молитвы избавиться от греховных мыслей, дочь моя?
— Отнюдь не помогли, отец мой. Я грешна еще больше, чем на прошлой исповеди.
— Покайся перед Спасителем в своих грехах и он, любящий и всепрощающий, отпустит их тебе.

Я тяжело вздохнула. Если и прежде исповеди давались мне нелегко, то нынче стало вовсе невмоготу.

— Господь милосерден, — подбодрил меня отец Сандро. — Говори же, дочь моя.
— Святой отец, мысли мои заняты одним господином. Он проживает со мной под одной кровлей, являясь моим постоянным жильцом. Этот господин — потомственный дворянин и служит в королевском полку, а истинное имя свое скрывает. Я знаю, что он очень несчастлив и, должно быть, тоже вдовец, но я не в силах ему помочь, поскольку он не обращает на меня никакого внимания. Но всего хуже то, что я… я коварством и обманом обнаружила и… прочла его личные бумаги.
— Похвально, что ты умеешь читать! Во имя отца, сына и святого духа, за искушение плоти и за посягательство на чужую собственность я накладываю на тебя епитимью: три дня на хлебе и воде, — зевая, произнес кюре. — А теперь облегчи душу и расскажи: что было в той переписке?

Крепко сжав крестик в ладони, я принялась пересказывать историю графа де Ла Фер. Я упомянула так же и новых друзей моего постояльца, рассказала о странных именах, которые они себе придумали, об их любви к фехтовальному искусству, о придворных событиях, о которых рассказывал господин Арамис, и о молчаливом слуге Гримо. 

На протяжении моей речи духовник не скрывал своего воодушевления, и даже через перегородку было видно, как он ерзает на стуле и даже подпрыгивает. Он частенько перебивал меня, вникая в подробности и задавая вопросы, которые казались мне несколько неуместными, как например: сколько лет было мадемуазель де Ла Лусе, каков размер графского земельного надела, в какой провинции находилось графство и как выглядел фамильный герб. Он спросил, известны ли мне истинные имена остальных мушкетеров, и знаю ли я, почему господин Арамис так и не стал аббатом. 

Не на все вопросы я могла ответить и тем более не понимала, какое касательство все это имеет к моей исповеди. Я заключила повествование своими собственными измышлениями о том, что на самом деле приключилось с юным графом. Но тут за перегородкой послышалось щелканье языком.

— Ну уж нет, дочь моя, — произнес священник, упираясь лбом в перегородку. — Боюсь, вы все не так поняли.
— Что вы имеете в виду, отец мой?
— Вы упустили из виду то, что кажется очевидным.
— И что же это?
— Другая женщина.
— Какая такая женщина? — удивилась я. — О ней ни слова не было сказано.
— Запомните, дочь моя: не все умалчиваемое на деле отсутствует, — загадочно заявил кюре. Между нами повисло молчание, но потом он соизволил прояснить. — Вспомните Священное Писание. Не далее как в позапрошлое воскресенье я зачитывал на проповеди отрывки из жития Иосифа Прекрасного. Припоминаете?
— Помню, как же не помнить.

Житие Иосифа былo среди моих любимых глав в Ветхом Завете. Не раз я ходила рассматривать их на фасаде собора Парижской Богоматери. Снопы колосьев, преклонившиеся перед любимцем Иакова…

— Так вот, имя главного персонажа той поучительной истории нам неведомо.
— Вы о ком? — подивилась я, так как имена всех братьев Иосифа помнила наизусть: Симеон, Левий, Реувим, Неффалим, Вениамин…
— О жене египетского сановника Потифара, в конце концов! — казалось, кюре раздражен моей несмышленостью.
— Жена Потифара?
— Да, да! — святой отец, похоже, пребывал в нешуточном воодушевлении. — В Книге Бытия не указано имя женщины, сыгравшей столь важную роль в жизни праотца. Не кажется ли это вам странным? Создатель не поленился назвать все имена рода человеческого от Адама до Иосифа, но именно об этом имени умолчал.
— Может дело в том, что она — женщина, персона не столь важная, как мужчины? — предположила я.
— Может быть. А может быть и в том дело, что Создатель возжелал предупредить нас: имена в истории получают лишь достойнейшие. Но представьте себе, что бы приключилось, если бы житие Иосифа описала она, отвергнутая женщина! — кюре замолчал, а потом до меня донеслось: — Тьфу!
— К чему вы клоните, отец мой? — недоумевала я, к тому же испугавшись, так как мне показалось, что святой отец глаголет ересь, и я представила себе, что стала тому причиной.