Хозяйка с улицы Феру

Глава десятая, в которой неожиданно появляются волхвы

После беседы нашей с господином Атосом, господа Портос и Арамис почти совсем перестали появляться у меня дома, а сам постоялец отказался от завтраков и ужинов, и выпивки больше не требовал. Трудно сказать, были ли сии изменения вызваны пробуждением в господах мушкетерах совести или тем, что запасы вина и окороков в моем погребе окончательно иссякли.

Осень пришла в Париж, запрудив мостовые мокрой жижей, что разбрызгивалась на прохожих из-под колес экипажей и копыт лошадей. Ходить по улицам сделалось неприятно, но так-как ни лошади, ни тем более экипажа, у меня не было, приходилось чаще стирать юбки. А поскольку верхних у меня имелось лишь две, то визиты к прачке с одной запачканной юбкой для стирки оборачивались заляпанной сменной, что была на мне.

Сия бесцельная погоня за чистой одеждой заставила меня задуматься о тщетности бытия и о пошиве третьей юбки. Что, в свою очередь, направило меня к припрятанной в кладовке склянке, в которой хранились отложенные на черный день деньги. Тут я к горю своему обнаружила, что на дне остались восемь последних пистолей. Неожиданное открытие подействовало на меня удручающе, усугубляемое тем фактом, что к зиме спрос на вышивку и кружево, как правило, резко падал.

Следует отметить, что за последний период времени я исправно посещала герцогский особняк. Базен, слуга господина Арамиса, раз в три дня появлялся на пороге с букетом незабудок, в котором пряталось письмо для герцогини. Я же, в свою очередь, передавала ему ответное послание. К самой герцогини меня более не пропускали - перепиской я обменивалaсь с уже знакомой мне субреткой. Посещения особняка плачевно сказывались на состоянии моих юбок и башмаков и я стала подумывать об изобретении нового поприща для заработка, как случилось неожиданное.

Господин Арамис самолично явился ко мне с визитом, чем заставил меня предположить, что я допустила некий промах в исполнении обязанностей посыльной. Но дело было в другом. Мушкетер достал из кармана завернутые в батистовый платок четки и протянул их мне.

— Красный жад, — заявил он, — камень редкий и очень ценный.
— Красивая вещица, сударь.
— Она ваша, — сказал мушкетер. Я попыталась отказаться, но он настаивал. — Берите, прошу вас, это наименьшее, что я могу для вас, милостивая госпожа, сделать.
— Ни в коем случае! 

Я отрицательно закачала головой, но тут на лице господина Арамиса появилось серьезное и даже торжественное выражение, похожее на то, каким оно было в момент клятвы, которую он давал своим друзьям. На какой-то миг я отчетливо представила его в алой сутане и золоченной казуле, возвышающимся пред внимающей публикой на паперти огромного храма с цветными витражами.

— Вот что я вам скажу на правах будущего духовного лица, — произнес мушкетер, подтверждая мое видение. — Уже некоторое время я нахожу, что вы пытаетесь изображать из себя святую. Знайте же, что порой слишком отъявленное приличие является верхом неприличия. Добрый христианин обязан уметь не только давать, но и брать. Как же иначе сумеет он принять жертву Христову? — Я все ждала, когда же будет упомянута жена Потифара, но проповедь закончилась и господин Арамис лишь добавил: — Отвергая дар, вы, тем самым, будто намереваетесь явить свое превосходство над дарующим. Никогда не отталкивайте человека, приносящего дары, если не хотите оскорбить его.

Я задумалась. В словах будущего аббата был определенный резон. Я вовсе не испытывала желания оскорблять чувства господина Арамиса и поэтому взяла четки, поблагодарив его. Затем мушкетер с присущей ему таинственностью сообщил, что его какое-то время не будет в Париже, но он бы предпочел, чтобы герцогиня не узнала о его отсутствии, ибо ему не хотелось бы снова послужить причиной ее волнений. К тому же речь шла о деле государственной важности, о котором не пристало распространяться. Мне стало любопытно, что это за дело такой большой важности, но, разумеется, расспрашивать не стала.

Господин Арамис вручил мне три разных письма, датированных будущими днями, которые я должна была периодически относить герцогине за время его отсутствия под видом того, что отправитель пишет их в тот же день. Сие показалось мне не очень порядочным и я решилась поинтересоваться у господина Арамиса:

— Позвольте спросить вас, сударь: неужели у вас никогда не возникает желания увидеть ее светлость воочию?

Будущий аббат посмотрел на меня так, словно я была воплощением младенческой наивности, если не беспросветной глупости.

— Милостивая госпожа, не мне рассказывать вам, что в некоторых связях люди ищут нечто большее, чем плотские наслаждения, — и я с некоторой опаской поняла, что под «большим» господин Арамис имеет ввиду не поэтическое творчество.

Некоторое время спустя в дверь снова постучали. На этот раз за дверью обнаружился господин Портос. За его спиной маячила округлая фигура Бонифация, придерживающего под уздцы немолодую кобылу оттенка осенней парижской мостовой.

— Хозяюшка! — в обычной своей разудалой манере приветствовал меня господин Портос.
— Господин Портос, — с взаимной теплотой отвечала я, — заходите.
— Я бы и рад, но мне придется отказаться.
— Отчего же?
— Видите ли, я к вам по делу.
— Я вас слушаю.
— Могу ли я быть с вами полностью честным?
— Мне бы хотелось верить, что можете, сударь.
— В таком случае, я объяснюсь. Дело в том, что Атос дал нам знать, что вы отказываетесь получать долги деньгами, потому что это оскорбляет ваше достоинство. А Арамис сказал, что вы хотите уподобиться святым бессребреникам Косме или Дамиану. Именно поэтому я дарю вам лошадь.