Хозяйка с улицы Феру

Глава семнадцатая, в которой хозяйка задается вопросами о вечном

Стук в дверь разбудил меня. От длительной качки в экипаже ломило кости, а сон на соломенном тюфяке не принес облегчения, но пришлось встать, умыться, одеться, собрать волосы и спустится вниз. Быстро перекусив, мы снова тронулись в путь.

Дорога на Блуа пролегала средь виноградников, за которыми петляла, то появляясь, то исчезая, лента реки Луары. Погода, наконец, проявила к нам благосклонность — последние солнечные лучи озаряли дорогу смутной надеждой на лучшее. Страхи мои немного улеглись и я радовалась тому, что ждет впереди, чем бы оно ни было.

Я попросила брата Огюста сесть рядом с ним на козлы, полагая, что в компании ему будет менее одиноко. Он мало говорил, лишь изредка упоминал названия замков, которые мы проезжали и имена их владельцев. Трудно было представить, как он умудряется помнить все эти фамилии и я прониклась глубоким уважением к учености этого человека.

Изредка он приостанавливал экипаж и интересовался у проезжих крестьян не видели ли они господина Атоса. Семинарист детально описывал андалузского скакуна, угрюмого слугу и даже показывал срисованный портрет, на который с интересом взирали эти люди, а особенно их жены. Так нам удалось узнать, что господина Атоса чем-то заинтересовал замок под названием Бражелон.

Один возница телеги сообщил нам, что видел двух всадников, остановившихся у стен этого замка. Господин с портрета, сказал он, некоторое время стоял у ворот, будто не решаясь войти. Крестьянин как раз проезжал мимо и господин с портрета окликнул его, спросив, жив ли еще хозяин замка, на что тот ответил, что жив и пребывает в добром здравии и не угодно ли господину с портрета навестить его, крестьянин может указать ему дорогу к подъезду. Господин же с портрета лишь хлестнул коня посильнее и поскакал прочь.

Я спросила у брата Огюста, что это за замок, на что тот ответил, что об этом мы справимся в монастыре.

— Монастырь женский? — с надеждой спросила я.
— Нет, это обитель францисканских монахов мужского пола.
— Пресвятая Богородица, куда же вы денете меня?
— Вы войдете со мной, — как ни в чем не бывало отвечал брат Огюст. — Скажем, дескать, вы, обнищавшая вдова, собираетесь в послушницы в Авиньон, а я, ваш кузен, сопровождаю вас к алтарю, где вы станете невестой Христа.

Неслыханное дело!

— Вы станете лгать братьям вашим во Христе?! Введете их в грех, заставляя под ложным предлогом впустить в священную обитель женщину, оскверняющую их дом?

Брат Огюст пожал плечами.

— А вы ханжа, мадам. Отправиться в путь за неизвестным никому мушкетером в сопровождении не более известного вам семинариста вы не прочь, но в мужской монастырь — ни ногой. Оповестите меня заранее, где именно проходят границы вашей добродетели, дабы мы оба могли избежать недоразумений, — покуда я искала подходящие для ответа слова, брат Огюст сказал: — Впрочем, чтобы никого не вводить в грех, можете оставаться за воротами в экипаже, воля ваша.

Мне ничего не оставалось делать, кроме как прятать глаза, пока брат Огюст лгал привратнику, а затем и послушнику, который провел меня в пустую отдаленную келью рядом с кухней.

Я никогда прежде не бывала в монастырях. Внешний облик здания был величествен и утончен, а внутри царили скромность и простота. В келье были лишь железная кровать, стул, да на стене висел деревянный крест и вериги. Подойдя к ним ближе, я увидела на цепях пятна засохшей крови. Должно быть совсем недавно кто-то в этой самой келье истязал свою плоть, замаливая грехи. В чем были его грехи? Пыталась я представить себе, покуда брат Огюст ужинал с отцом-настоятелем. Может быть, грешник поддался соблазну покинуть стены монастыря, помышляя о том, как бы украсть священные сосуды и удрать за вырученные деньги в Новый Свет, a потом раскаялся? Быть может искушение в виде женщины, проезжавшей мимо и попросившей ночлега, не минуло монаха, и он грезил о ней всю ночь, пытаясь при помощи плотского изнурения избавиться от соблазна? Или может быть и так, что какой-то дворянин, чья честь была запятнана дурным поступком, решил удалиться от мирской суеты за стены монастыря, где предавался самобичеванию денно и нощно, чтобы смыть с себя позор кровью и болью.

Подумав так, я опустилась на колени перед пятикрестием, висевшим на стене.

— Господи милосердный! — взмолилась я. — Убереги его, сохрани и помилуй! Защити его и не множь страданий!

Произнеся эти фразы, и представив себя в глазах Создателя, вероятно, наблюдавшего за мной, я показалась себе смешной и нелепой, полной неискреннего пафоса.

Людей определяют дела, а не пустые слова, даже с наилучшим намерением произнесенные. Я отправилась в путь, чтобы совершить деяние, а не празднословить, хоть с меня и взяли странное обещание ничего не предпринимать.

Брат Огюст вернулся с кринкой молока и буханкой хлеба.

— Я кое-что разузнал о вашем графе. Весьма знатном, между прочим — не менее, чем Дандоло или Монморанси, — я встрепенулась, а он продолжил самым обыденным тоном: — Он по дурости женился на девушке, которая оказалась беглой каторжницей, а потом пропали оба.