Хозяйка с улицы Феру

Глава восемнадцатая, в которой хозяйка узнает о свободе и равенстве

По дороге на Пуатье я задремала в экипаже. Проснулась, когда уже наступал вечер, а брат Огюст спрыгивал с козел у трактира «Две Дианы». Снова оставив меня в углу помещения, в этот раз довольно безлюдного, он пошел наводить справки у трактирщика. Некоторое время спустя рядом с семинаристом у стойки показались двое людей в черных плащах. Шпион, что выслеживал меня в Париже, выглядел похожим образом. Мне стало не по себе, а страхи подтвердились докладом семинариста — двое в черном интересовались тем же, кем и мы.

— Ему конец, — пробормотала я.
— Как же вы любите впадать в крайности, — устало произнес брат Огюст. — Будь вы более изысканной, более утонченной, и отец Сандро развил бы ваш характер. Но теперь, когда я лично с вами познакомился, я ему не позволю, даже если ему вдруг взбредет в голову воспитывать ваши чувства, с него станется. Я ему втолкую, что затея гиблая.

Но он опять был не прав. Я отнюдь не преувеличивала. В этот момент не то накопленная усталость, не то потрясения, заставили меня отчетливо увидеть конец. Призрачное видение не было ни устрашающим, ни пугающим, ни даже волнующим. Оно было неизбежным и я тут же с ним смирилась. Будто чья-то рука провела кистью с багровой краской по столу, по брату Огюсту, по двум мужчинам в черном, покидающим трактир, и перечеркнула всех.

— Он умрет, — сказала я, поражаясь собственному спокойствию. — Они убьют его, я знаю.
— Откуда вы знаете? — спросил брат Огюст, испытующе глядя на меня.

— Оттуда же, откуда и вы, — ответила я, не отдавая себе отчета в том, что именно говорю.

Уже не впервые ощущала я, что все вещи, предметы и люди вокруг отдаляются от меня, обретая искусственность, будто были всего лишь декорацией на сцене Бургундского отеля. Единственным настоящим, выпуклым среди плоского, был сам брат Огюст.

— Повторите, — попросил семинарист, заглядывая мне прямо в глаза с видом лекаря.
— Так правильно, иначе не может быть, он не жилец на этом свете, пуст и лишен смысла жизни, поэтому он должен умереть и он скоро умрет.
— Итак, все ясно, — изрек брат Огюст, — как я и предполагал, наступает хронологическая путаница.

Я посмотрела на него вопросительно. Он потер лоб большим пальцем, словно таким образом выстраивал мысли в стройные ряды.

— Вы вышли за рамки дозволенного, — заявил он. — Я предупреждал отца Сандро, что такое может произойти, особенно с женщиной, к тому же необразованной, но он не пожелал ко мне прислушаться. А ведь такое случается чаще, чем принято говорить.
— Что же со мной происходит?
— Неужели вы не заметили? Должно быть, подобное происходило с вами и прежде. Образы, сны, призрачные видения, словно приходящие к вам из будущего — иллюзия ясновидения.
Я задумалась. Потом кивнула.
— И что все это значит?
— Вы в самом деле желаете знать?
— Желаю.
— Хорошо, я вам объясню, раз и навсегда. Только не говорите потом, что ничего не поняли.

Я еще раз кивнула.

— Я вам объясню, уповая на ваше благоразумие и чувство справедливости, ибо ничего иного сделать не в силах, поскольку отец Сандро сам решает, кого вычеркивать, а кого нет, так уж у нас повелось. Видите ли, отец Сандро — Творец весьма безалаберный и постоянно допускает одну и ту же ошибку, несмотря на мои увещевания. Поселить первоисточник в ключевом местонахождении и ничего о нем не сообщить, никакими чертами характера, особенностями и биографией не наделить — эквивалентно созданию сознательного Голема. Такая женщина ничем не скована, кроме собственных страхов. Рамок и границ у нее нет, поскольку ничего о ней не проговорено. Она может все и на все способна. В прошлом, в настоящем, да и в будущем, на самом деле, она может натворить таких дел, что самый скрупулезный крючкотвор не разгребет. Любой персонаж способен вольно действовать в тех лазейках, где замысел Творца от него отворачивается, это известно каждому, кто хоть однажды брал в руки перо. А теперь представьте себе, что Творец взглянул на нее всего лишь один единственный раз, затем оставив на собственный произвол! Какой у нее простор для сотворения хаоса! Тысячи дней в ее распоряжении. Она может разветвить историю на сотни вариантов и размотать всю канву, чем успешно и занималась, пока я не прибрал ее к рукам. Что говорить, она всесильна, но, к счастью, настолько лишена воображения, что не способна даже осознать, о чем я толкую.
— Вы обо мне говорите, господин Огюст, — неуверенно сказала я.
— О вас, дорогая, о ком же еще? Я затем и исследую ваш характер, чтобы потом предъявить отцу Сандро рекомендации к действию.
— Какие же рекомендации вы собираетесь ему предъявлять? — поинтересовалась я.
— Раз уж он от вас не отказался, пусть вас приструняет.
— И каким же методом меня станут приструнивать? — разговор неожиданно стал доставлять мне некоторое удовольствие.
— Весьма конвенциональным, не льстите себе. Всего лишь нескольких дополнительных строк в дальнейшем хватило бы. B ближайших главах следовало бы упомянуть: «Вдова в скором времени отказала Атосу в жилье, потому что у нее завелся ухажер».
— Как вы смеете! — воскликнула я с негодованием.
— Не горячитесь. В самом деле, лучше усложнить, не то и ухажера ваш постоялец проткнет шпагой за оскорбление жилища, а дальше все вернется на круги своя. Пожалуй, лучше так: «Вдова, осознав всю тщетность попыток соблазнения, в скором времени удалилась в монастырь»… Нет, монастырь вам не преграда. Давайте подойдем к вопросу с другой стороны: «Вдова, недалекая женщина, одна из тех простушек, которые вслух громко оплакивают усопшего мужа, при этом будучи не прочь потешиться с любым проходимцем, жадная, скупая, пересчитывающая каждую монету, так надоела Атосу своим докучливым присутствием, что в конце концов навлекла на себя его гнев и он спалил ее жилье вместе с ней самой!».
— Пресвятая Богородица, что творится у вас на уме!
— Крайняя мера, согласен, виноват. Жилье не следует палить. Останемся в рамках характера, так вернее всего. Итак: «Скряга-вдова, хоть и была еще молода и недурна собою, являлась женщиной прескверной, склочной, похотливой и крикливой. Нерадивая хозяйка, бездельница, одна из тех женщин, с которыми кто-то когда-то допустил досадную ошибку, назвав их красавицами, во что они поверили, возомнив о себе невесть что. Ни один порядочный мужчина не взглянул бы на нее дважды, если не желал оказаться в паучьих лапах. Слухи о ее грязных делишках ходили по предместью Сен-Жермен», — брат Огюст прервал поток красноречия. — Как вам кажется? Сойдет в качестве ограничений?
— Ни за что не сойдет, — отрезала я. — Нет в этом правды. Господин Атос не стал бы снимать комнаты у подобной мегеры и дня не прожил бы на улице Феру.
— Далась ему эта улица, — покачал головой семинарист. И я не поняла, кого он имел ввиду — господина Атоса или отца Сандро.
— Не надо меня ограничивать, — с печалью произнесла я. — Незачем. Господин Атос — сам по себе наилучшая преграда, которую только можно вообразить. Отец Сандро, может, и немногословен в некоторых вопросах, но от хаоса на улице Феру убережен. Господин Атос и ваша покорная слуга подходим друг другу. В определенном смысле.
— Неужели вы узрели лакуну в сюжете? — удивился брат Огюст. — То есть увидели загвоздку?
— Кажется, увидела.
— Ну, раз поняли суть ловушки, значит поймете и то, что ничего другого не остается делать, кроме как призывать к вашему благоразумию и к вашей хваленой совести. Покуда вы существуете, нет на вас управы и нет закона. К сожалению, я не уполномочен влиять на будущее — пусть отец Сандро им занимается — но разбираться в прошлом — моя прерогатива. Так что следуйте за мной смирно и ничего не делайте, вот и все, что от вас требуется.
— Одного я не поняла.
— Спрашивайте.
— Если вам было угодно мое послушание, зачем вы отправились со мной за господином Атосом?