Хозяйка с улицы Феру

Глава девятнадцатая. О смерти и любви

На четвертый день путешествия брат Огюст пожелал остановится в селении Сен-Бенуа, понаблюдать за процессом производства сыра. И это после того как молочница сообщила ему о полумертвом всаднике, едва державшимся в седле. От очередного проявления бесчувственности семинариста у меня волосы встали на голове дыбом.

— Не полумертвый, а еле живой, — поправил меня он, нехотя возвращая сосуд с жирным молоком приветливой розовощекой молочнице. Подлинные намерения брата Огюста касательно молочницы не укрылись от меня, но он еще смел меня упрекать: — Вы плохо запоминаете факты, окрашивая их своими сантиментами.

Все же он прислушался к доводам разума и стегнул лошадей. Всадник в скором времени показался на склоне холма приблизительно в полулье от экипажа. Конь ступал медленно. У меня защемило сердце. Он был один, а из этого следовало, что Гримо его еще не догнал, если, конечно, сам удержался в седле. Как ни вертись, а в положительном свете из этой заварухи мне выйти не удавалось.

Брат Огюст вел лошадей, следуя темпу всадника, который то ускорял своего скакуна, то придерживал, что превращало езду в тряску, полную рывков. Всадник ни разу не оглянулся, несмотря на то, что несомненно знал, что его могут преследовать. Все это свидетельствовало о серьезности его ранения.

— Или о серьезности его бесшабашности, — донеслось до меня снаружи.
— Господин Огюст! — понимая, что до Ангулема осталось недолго и что господин Атос никуда от нас не денется, я снова застучала в перегородку.

Позволив мне промучиться некоторое время и, наверное, не без жестокого умысла, брат Огюст, а, точнее, его голова, появилась в окошке.

— Чего изволите на этот раз?
— Неужели вы не видите? Он не доедет до Ангулема! Нам нужно немедленно его остановить!
— Кто же довезет письмо? Неужели вы постучитесь в покои королевы-матери и скажете: «Здравствуйте, ваше величество, я от герцогини Неверской, принесла вам записку»?
— Письмо может подождать, покуда господин Атос оправится.

Брат Огюст сжал кулаки так крепко, что суставы его пальцев издали хруст.

— Вам его не остановить. Мантуанский процесс развернется, хотите вы этого или нет.
— Знаете что, — не менее злобно заявила я, — такое впечатление, что вы желаете смерти этого человека.
— Вы ошибаетесь, приписывая мне какие бы то ни было желания касательно его персоны. Мне просто абсолютно все равно, суждено ему жить или умереть.
— Но как вы можете! — недоумевала я. — Неужели у вас совсем нет сердца? Неужели, на ваш взгляд, этот человек не достаточно настрадался?
— Достаточно или нет — не мне решать и не вам. Вы и так попортили мне немало крови, и если не прекратите причитания, то, даю вам слово, однажды я вам отомщу. И, поверьте, тогда сожалеть о содеянном действительно будет поздно.

Наглость трех мушкетеров вместе взятых была не в силах перещеголять бессовестность почтенного семинариста. Я совершенно онемела.

— Вот и хорошо, сидите тихо и впредь.

Я сидела тихо. Да, я сидела тихо, но сердце мое обливалось кровью, когда за очередным поворотом моему взору открывалась шатающаяся фигура на скакуне, рвущимся в галоп. Мне хотелось броситься к всаднику и остановить его, но в экипаже меня держал не внешний запрет, а внутренняя преграда. Ощущения мои были похожи на то оцепенение, с каким мы завороженно глядим на вертящиеся лопасти мельницы. Сперва нам кажется, что мы можем различить среди кружения каждую из лопастей, но вдруг все четверо сливаются в колесо. Это происходит неуловимо, как чудо, которое творит с нами наше же зрение. И уже невозможно ворваться в круг, ухватившись за одну из лопастей, потому что нет больше лопастей и колеса нет, только вечное движение.

В самом деле, почему я должна препятствовать пути господина Атоса? У каждого из нас свой путь, и даже если он ведет нас к краю бездны, бездна эта — личное достояние каждого.

Некоторое время я предавалась раздумьям и разум притуплял мои чувства. И даже сам господин Атос, человек, порождавший во мне столь много противоречивых чувств, казался мне сейчас далеким и туманным, будто не был более знакомым мне человеком, а образом, привидевшимся мне во сне. Героем из рыцарских баллад, что распевали на парижских площадях бродячие артисты с лютнями и виолами.

Я и не заметила, как мы очутились на отвесных улицах города, устремляющихся ввысь. Я не замечала величественных стен, соборов и дворцов, взор мой был устремлен лишь на всадника, что брел к краю пропасти. Как не замечала я заката, залившего камни темным золотом, как не замечала серебряной реки, опоясывающей неприступный холм, на котором вырос древний город, как не замечала времени, застывшего в церквях, башнях и воротах. Я ничего вокруг не замечала, зато отчетливо слышала мысли всадника, но даже это меня не удивило: «В седле меня держит письмо, которое я должен довезти, потому что это долг перед другом. Но что будет держать меня после того, как долг будет исполнен? Кто поручит мне занятие, в котором найдется хоть какой-то смысл?».

Смысл. Какой смысл был в моей жизни до появления в ней всадника? И какой смысл останется в ней после его исчезновения? Если его держало письмо, то неужели меня держал он сам? И впрямь, что интересовало меня всего лишь год назад? Чем я жила? Что любила? Что пробуждало меня по утрам? Я силилась вспомнить события своей жизни со смерти Лажара, но ничего не воскресало в памяти, кроме запаха камелька, на котором дымился котелок. Была ли я жива тогда? Была ли я человеком? И куда было упрятано все, что открылось этим годом?