Хозяйка с улицы Феру

Глава двадцать шестая, в которой игроки участвуют в игре, не подозревая об этом

Атос ожидал в коридоре у зала аудиенцией, когда полчаса спустя епископ Люсонский вновь явился, на этот раз в сопровождении слуг губернатора, герцога д’Эпернона. Прелат провел шатающегося Атоса в просторную комнату с гобеленами, изображавшими сюжет, который последний не смог сложить в цельную историю. В комнате пылал камин и от жара у Атоса совсем помутилось в глазах. Любовь была выткана на гобеленах, охота, или и то и другое, так и осталось ему неизвестным.

Епископ усадил Атоса на деревянную скамью, прежде чем щелкнуть пружиной и отодвинуть небольшое зеркало, висевшее на стене. Сквозь потайное отверстие, открывшееся под зеркалом, виднелась небольшая комната с письменным столом и ящиками для бумаг — должно быть, кабинет губернатора. Присутствующие в кабинете не могли знать, что за ними наблюдают.

— Что ж, господин Атос, — сказал епископ с видом зрителя, предвкушающего лицезреть на сцене новую трактовку старой излюбленной трагедии, — глядите, но не совершайте попыток вмешаться в события, которые предстанут перед вашим взором. Я бы с радостью остался с вами, ибо гораздо интереснее наблюдать за наблюдающим, но судьба избрала меня катализатором сюжетов. Поэтому я пока распрощаюсь с вами.

Епископ вышел и затворил за собой дверь, не повернув ключ в замке. Судя по удаляющимся шагам, по ту сторону двери никого не осталось.

Атос понял, что ему предоставили свободу поступать так, как ему вздумается, и что никто не станет его ограничивать. Он немедленно покинул бы губернаторский дворец, но пока это не представлялось возможным ввиду его плачевного физического состояния.

Что бы ни решили Арамис и Портос, было их личным выбором. «Но боже праведный, пусть они окажутся столь безнадежно глупы, как я сам».

Несколько мгновений спустя, сквозь потайное отверстие Атос увидел епископа, вошедшего в кабинет и с самым безмятежным видом расположившегося в кресле за столом.

Как только Портос и Арамис, слегка потрепанные и взъерошенные, но все же не вызывающие своим видом беспокойства, вошли в кабинет в сопровождении трех кирасиров, Атос привел в движение потайной механизм, повторив манипуляции епископа. Зеркало вернулось на исконное место и скрыло глазок. Роль соглядатая претила Атосу, поэтому он расстегнул верхние крючки камзола, наконец позволив себе вздохнуть свободнее, вытянулся на скамье и закрыл глаза. Стоило ему на миг расслабиться, как жгучая боль затопила его, и он больше не мог различить, душевным ли был ее источник или физическим. Красная тьма расплылась под веками.

Между тем в смежном кабинете жестом руки епископ отпустил стражников и остался наедине с незадачливыми мушкетерами.

— Господа, — начал он, — вы обвиняетесь в государственной измене. Пребывая на действительной службе у короля, вы послужили посыльными его врагам, провоцирующим продолжение распри между королевой и ее августейшим сыном, а в совокупности — и между испанцами и французским престолом. Вас могли ожидать Бастилия и суд, или суд и Бастилия, но ее величество готова забыть о вашем проступке и никогда больше не вспоминать. Вы, храбрые воины и преданные слуги, успели показать себя наилучшим образом в нашем путешествии из Авиньона, и я никак не мог ожидать от вас подобного произвола. Возможно, вы сами не отдавали себе отчет в том, что стали орудием в чужих корыстных руках. Мне хочется надеяться, что именно так и есть.

Арамис поднял голову. Он отдавал себе полный отчет в своих поступках, чего нельзя было сказать о Портосе, чья голова по прежнему была склонена в учтивом поклоне. Епископ скривил тонкие губы в улыбке. Он, несомненно, все понял: фигуры расположились по местам, заполнив недостающие пробелы в интересующей его интриге.

— Господин Арамис, — продолжил епископ, — я очень удивлен. Зачем вы доставили депешу королеве? Вы, проницательный человек, разумеется, понимали, что мой визит в Ангулем может означать лишь одно — грядущее перемирие между матерью и сыном.

Арамис сперва побледнел, а потом покраснел. Как мог он сказать, что однажды данное даме слово быть покорной ее воле, важнее его политических прозрений? Впрочем, епископ был, как всегда, прав — Арамис совершил опрометчивую глупость, в первую очередь по отношению к самой герцогине. Ему стоило собственноручно сжечь письмо. Но разве можно было так поступить без позволения Мари? Сомнения эти терзали Арамиса ежесекундно с того момента, как письмо попало к нему в руки, о чем немедленно догадался Ришелье. Епископ удовольствовался переменой красок на лице Арамиса и оставил на время щекотливую тему.

— До чего странные люди эти мушкетеры. Вы готовы умереть за бессмысленную цель, вовсе не осознавая, что могли бы умереть с гораздо большим толком, за цель гораздо более значимую.
— Ваше преосвященство, — произнес Арамис с вежливым достоинством, — смею надеяться, вы уже успели убедиться, что мы с радостью умрем за вас, если таков приказ короля.
— Мы? — переспросил епископ. — Господин Портос, наделили ли вы господина Арамиса полномочиями говорить за вас обоих?
— Так и есть, — Портос расправил плечи и наконец посмотрел в глаза епископу, — любезный Арамис говорит за нас двоих. Все, что сделал Арамис, он совершил с моего согласия.