Хозяйка с улицы Феру

Глава двадцать девятая, в которой хозяйка встречает бродячих артистов

Кавалькада, состоявшая из Портоса, Бонифация, вдовы Лажар и трех их лошадей (серая кобылица Базена была одолжена по этому поводу) отбыла из Ангулема на север. Арамис и Атос со слугами намеревались отправиться в Париж через два дня.

Было зябко, падал снег. Hе задерживаясь на земле, превращал дороги в мокрое месиво. Копыта лошадей вязли в грязи. Вдова плохо держалась в седле — хоть в юности, бывало, садилась на лошадь, случалось это слишком давно.

Мадам Лажар погрузилась в мрачные мысли, а Портос говорил без умолку, пытаясь взбодрить не то ее, не то самого себя. Портос рассказывал о своем детстве, о юности, о том, как попал в мушкетерский полк, но вдова не слушала его, пребывая в рассеянности, и потом, к своему сожалению, не смогла вспомнить ни слова из того, о чем он говорил.

Вдова оживлялась лишь тогда, когда Портос в своих рассказах упоминал Атоса. Тогда ее воображению рисовались фехтовальные залы, гарцующие лошади, приемная господина де Тревиля, Лувр. Но почему-то все образы вставали перед нею черно-белыми. Она видела силуэты дуэлянтов под лунным небом, отблески фонарей на клинках, вечерние трактиры, где уже не оставалось поситителей, каких-то женщин в черных накидках, за которыми гнались непрошенные кавалеры, ночные дозоры, зловещих грабителей, мутные воды Сены, в которые летел снег.

— Хозяюшка, да вы упадете с лошади! — чьи-то руки подхватили ее, когда она уже готова была отдаться на милость Морфея. — Так дело не пойдет. Мушкетон, лови поводья этой никчемной клячи!

Не долго думая, Портос перебросил вдову на седло перед собой, исполнив тем самым свое недавнее намерение.

Вдова никогда не думала, что животные могут так отличаться одна от другой. Лошадь Портоса шла мягким шагом, широкая и большая, на ней почти не ощущались дорожные ухабы, камни и сучья, о которые кобыла Базена постоянно спотыкалась, превращая езду в беспрерывную тряску. Казалось, лошадь Портоса плыла по неровной дороге как по гладкой воде, и всадник уверенной рукой направлял ее, такой же большой, широкий и теплый. Одной рукой Портос приобнял вдову, а другой держал поводья.

Сперва вдове было неловко от столь непосредственной близости чужого человека и она держалась напряженно. Но не прошло и нескольких минут, как она успокоилась, тем более, что ее защищал козлиный тулуп, подаренный отцом Оноре, установив барьер между ней и всадником. Мягкая качка, напомнившая вдове паром у Нового Моста, которым она изредка пользовалась, убаюкала ее, и, не заметив как это произошло, она откинула голову на грудь Портоса и умиротворенно заснула.

Когда хозяйка с улицы Феру открыла глаза, бледный рассвет вставал над крышами далекой деревушки, видневшейся за мостиком, по которому они проезжали. Щека вдовы упиралась в подмышку Портоса, а хозяин подмышки все так же крепко держал за талию. Вдова сперва не поняла, кто она, где находится, почему и откуда держит путь. Но, как это всегда бывает при пробуждении, воспоминания одно за другим вступили в свои законные правa, выстраивая в сознании тот самый ряд, из которого и состоит человеческая личность. Вдова зевнула, потянулась, поежилась и расправила плечи.

— Вот вы и проснулись, хозяюшка, — добродушно отметил Портос. — Ну и ударили же вы по сну!

Вдова удивилась.

— Сколько я проспала?

— Не меньше двенадцати часов. Мы приближаемся к Пуатье.

— Не может быть!

— Клянусь честью.

— И вы до сих пор в седле?!

— Сударыня, я военный, — ответил Портос не без гордости. — Но лошадям и Мушкетону необходимо отдохнуть. Остановимся в этой деревушке.

В деревушке обнаружился кабачок, в котором Портос много чего съел. Глядя на кушающего Портоса, вдовa ощутила нешуточный голод и, в свою очередь, ничего не оставила от жареного цыпленка, гороха и сыра.

Портос ел — ела и вдова. Портос пил вино — вдова попивала разбавленное. Занимался день. Зимнее солнце светило в грязные окошки заведения. Местный люд суетился на косой улочке, собираясь в поля, в загоны, в мастерские, в лавки и в церковь. Тихо похрапывали лошади на конюшне. Трещали дрова в очаге. Щебетали птицы за открытой дверью постоялого двора. Вдова посмотрела на Портоса, развалившегося на деревянном стуле. Мушкетер блаженно улыбался, будто никакие тяготы и невзгоды никогда не тревожили его, и будто не вышел он вчера из тюрьмы. Веки Портоса были приспущены и солнце покрывало его усы темной позолотой.

«Пресвятая Богородица!», — подумала вдова, — «Насколько простой может быть жизнь! Насколько незатейливой! Почему мне не посчастливилось влюбиться в этого человека? С ним мне было бы так хорошо! Я бы готовила ему завтраки, обеды и ужины, штопала его чулки, начищала сапоги до блеска. Он бы возвращался усталым с дежурства, а затем мы сидели бы вместе у очага, уплетая пирог с бараниной, и у пирога была бы хрустящая корочка. Разделяя с ним супружеское ложе, я никогда бы не видела кошмаров. Я родила бы ему шестерых… нет, семерых детей. Таких же могучих красавцев — кровь с молоком. Я не знала бы горя и забот. За его спиной я жила бы как в крепости. Он много говорил бы, а я смеялась. И каждый приступ смеха молодил бы меня. Я набрала бы в весе. Мое тело стало бы округлым и плотным, как у зажиточных женщин, и плечи мои стали бы покатыми. У меня были бы пухлые красные щеки, на зависть всем соседкам. Мы ходили бы в церковь рука об руку, а по праздникам я наряжалась бы в цветное платье и накрахмаленный капор — жестче не бывает. Он получил бы повышение, я продала бы дом на улице Феру. Мы бы купили небольшой особняк с виноградниками, в провинции, пусть будет в Провансе, и стали бы возделывать виноград. Нашего общего дохода хватило бы и на небольшое наследство для сыновей. Мы бы состарились вместе, радуясь каждому дню и каждой ночи, выделенной нам милостью божьей. Нас похоронили бы на местном кладбище, и чугунные кресты приличных размеров украсили бы наши могилы. А вокруг них посадили бы кусты шиповника и поставили железную ограду, может быть, даже с позолотой».