Хозяйка с улицы Феру

Глава сорок четвертая. Страшный Суд

Отец Сандро вынужденно замолчал, любуясь своим персонажем. Его можно понять — было чем залюбоваться. Автор, кем бы он ни был, вполне допускает иную трактовку, признавая за читателем право на собственное восприятие, и все же вынужден предположить — никого прекраснее и благороднее отец Сандро за весь свой богатейший век так и не смог вообразить.

Атос, величественный, несмотря на босые ноги и перекосившуюся на груди распахнутую рубашку, спокойный, трезвый и хладнокровный, будто не его вечность вершилась сейчас, а всего лишь дает аудиенцию король, обогнул стол и оказался лицом к лицу с Создателем.

Атос был ниже ростом, но, глядя на него сверху вниз, отец Сандро почувствовал, что от него убавилось дюйма два, а может быть, даже и три. Автор, кем бы он ни был, вынужден сообщить, что даже сам Творец не избавлен от гипертрофированной идеализации, вызванной заниженной в некоторых сферах душевной жизни самооценкой.

Атос понимал, что единственную возможность осуществить задуманный им план под названием «Память» он получит лишь в том случае, если Создатель оставит в повествовании хоть одно упоминание о Марте. Ведь если он вычеркнет хозяйку с улицы Феру, никто не станет разыскивать исчезнувшую женщину, и их совместная рукопись навеки затеряется во тьме эпох.

Атос обязан был добиться у Творца правa на лазейку для будущего читателя, который, по воле случая узнав в повествовании обстоятельства собственной жизни, которые заставят его невольно отождествиться с проходным персонажем, или из-за жгучего любопытства к случайным деталям не поленится отправиться на поиски первоисточника. Вступив на этот путь, читатель, кем бы он ни был, станет восприемником вдовы Лажар, вследствие чего сам неизбежно превратится в автора.

Преданный этот читатель, кем бы он ни был, обязан в эту самую минуту снять шляпу и, подметая перьями вымощенный каменными плитами пол своей квартиры в иерусалимском предместье Ар-Хома, отвесить земной поклон графу де Ла Фер, превратившему его в автора.

Автор, кем бы он ни был, в этот самый момент более не желает быть кем попало. Автор обретает образ. Автор зажигает сигарету «Вог» зажигалкой «Клиппер» и мечтательно глядит широко раскрытыми глазами на холмистый ландшафт.

Между редких низких кустов, нарушая нетронутый веками библейский покой, порою проезжают армейские джипы, блюстители бессмысленных границ. Муэдзины на высоких белых минаретах заунывно выводят призыв к полуденной молитве, и восточная их тоска передается автору, подпевающему: «Аллах велик».

В преддверии Судного Дня трубит рог в сефардской синагоге и автор молит Создателя в эти Страшные Дни отпустить ей все грехи перед высшей инстанцией и перед ближними. Пусть этот день завершится хорошей подписью.

Бьют колокола на Базилике Рождества Христова. Вьется по иссушенным солнцем холмам тропа в Вифлеем. И автор, подобно волхвам, бредущим за звездой, отправляется в путь за прекрасной и величественной тенью чужого воображения. Она уже почти настигла ее, в мольбе протягивает руки, пытаясь ухватить за плащаницу, но тень удаляется, ускользает, и гордо ступает прочь в свою судьбу.

«Он оставил одежду свою в руках её», — думает автор и открывает в браузере новую закладку транслита. Ведь автор не умеет печатать кириллицей, и воспроизводит текст латинским шрифтом, переведенным электронным переводчиком в буквы русского языка. Автор при этом не лжет, а открывает истинное положение вещей.

Тень чужого воображения требует своего. Ее не остановят никакие языковые преграды. Ведь эта тень ни в чем не знает отказа.

— Напоминаю вам, монсеньор, что это еще и семейное дело, а не только суд, — заявляет персонаж, — а в семейном деле правом голоса наделяют близких родичей.
— Однако… — говорит отец Сандро.
— Я вынужден вмешаться…
— Чтобы сообщить мне…
— Что я желаю опровергнуть приговор.
— Торг? Но это не в вашем характере, сын мой.
— Я готов торговаться, если от этого зависит дальнейшая судьба моей квартирной хозяйки.
— О, небо, что вы с ним сделали?
— Никто ничего не делал со мной, монсеньор, а вы постоянно присваиваете мне бесчеловечность.
— Нечеловечность.
— Не будем играть словами.
— Чего же вы просите?
— Права на ошибку. Каждый человек волен однажды усомниться в Творце, тем более неопытная женщина. Вы не инквизитор, монсеньор, и отнюдь не иезуит.

Увидев, что отец Сандро начинает подтаивать, будто сливочное масло, брат Огюст тоже вскакивает со стула.

— Еще одно слово, и я скрещу с ним перо! — восклицает семинарист. — И в этот раз ему никто не поможет, даже вы, потому что если вы еще раз прислушаетесь к нему, я подам иск на вас, отец мой!
— Молчите, — бросает отец Сандро брату Огюсту. — Говорите, — приказывает он Атосу.
— Смягчите приговор.
— Каким образом?
— Оставьте ей абзац.
— Непозволительно! — брат Огюст стучит по столу.
— Фразу? — осторожно просит Арамис.
— Не прогибайтесь! — семинарист отбирает бокал мадеры у отца Сандро и подает чашку с горячим кофе. — Будьте стойким!
— Взгляд, — просит и Портос. — Крохотный взгляд, совсем незначительный.
— Строчку, которую сами уже и написали. Зачем переписывать целую страницу из-за одной строчки? Пустая трата бумаги и чернил, — резонно замечает Атос.
— Вы в самом деле безумец, сын мой, — грустно улыбается отец Сандро, отхлебывая кофе, — к тому же ничего не смыслите в литературе, и уж конечно, в печати. Разве дело в строчке? Я перечеркивал тысячи строк и рвал в клочья сотни листов, если, проснувшись по утру, не зачитывался упоенно тем, что написал перед сном. Да, это случалось редко. Но и так бывало! Бывало же? Брат Огюст не даст мне соврать. Вру ли я, брат Огюст? Я вру? Я хоть раз соврал? Вы держите ответ перед лицом правосудия!
— Не врете, — нехотя признал семинарист.
— То-то! Не более вашего, мне жаль первоисточник и жаль черновик. Она принесла мне сюжет, и за это я не бросил ее. Клянусь вам, я работал над ее образом, дети мои, работал и развивал! Хоть брат Огюст и докучал мне изо дня в день требованиями забросить простую мещанку, я все же развивал ее назло ему. Моя голова не дремлет! Как развивал я субреткy Кэтти! И ваш, Гримо, да, ваш характер, сын мой, хоть вы на меня и в обиде — я вас денно и нощно прорабатывал! Развивал ли я вас, Гримо? Признайтесь честно — развивал или нет? Можете говорить — перед лицом верховного суда я наделяю вас правом голоса.
— Развивали, — хмуро признался Гримо. — Не зваться мне слугой господина Атоса, если не развивали.
— Браво, Гримо, браво! Вы умница, я всегда это утверждал. В общем, вы все, дети мои, благороднее некуда, но мозгов у вас маловато. В этом я согласен с моим подмастерьем, и в этом моя главная оплошность — моя, а не его, приходится признать, ибо суд идет. Но если бы не развивал я вас без устали, беспрерывно и не покладая рук, если бы не заботился о вашем благополучии, даже отвлекшись от сюжета, разве все это приключилось бы с вами? Да, я пустил вас на самотек. Да, я признаю это перед ликом Фемиды. Но даже когда я отвлекался, брат Огюст спешил вам на помощь, а вы сами же его и изгнали. Вдова господина Лажара не соврет. Изгнали ли вы брата Огюста из сюжета, дочь моя?
— Нет, — Марта подняла глаза на отца Сандро. — Я его не изгоняла, он сам выбрал свой сюжет.
— Что?! — взревел отец Сандро, заставив подскочить Портоса, который оказался весьма чувствительным к темпераменту своего Создателя.
— Именно так, — сказала Марта. — Он принял решение покинуть нас в самом разгаре битвы, несмотря на то, что я умоляла его о помощи.
— Не может быть! Вы лжете перед лицом правосудия!
— Она никогда не лжет, монсеньор, — спокойно сказал Атос.
— Правильно, все правильно вы говорите, сын мой, — отец Сандро закусил губу, успокаиваясь. — Брат Огюст, что я слышу? Вы покинули их на поле битвы?
— А что я мог поделать? — с вызовом вопросил брат Огюст. — Ну, уж извините — Мантуанское наследство намного важнее мушкетера Атоса, а он чуть не загубил это дело, над которым я бился три месяца и все равно не сумел свести концы с концами. Хронология и так никаким манером не увязывалась. Я вам сотни раз объяснял, отец мой, что Марии Гонзага в 1622 году было тринадцать лет, и что пребывала она еще в девичестве, но разве вы послушались меня? Нет, не послушались. Вы, как обычно, настаивали на своем. Настаивали или нет? Отвечайте, отец мой, ибо мы на суде.
— Настаивал, — шумно вздохнул отец Сандро.
— Настаивали. И перед лицом высшего суда и низшего я обвиняю вас в том, что вы, как последний матрос, потребляете историю, будто она портовая шлюха!
— Ах! — ахнул Арамис, чьи эстетические чувства были нешуточно задеты подобной пошлостью.
— Не тревожьтесь, сын мой, — отец Сандро прикрыл руками уши Арамиса. — Не слушайте, когда говорит этот хам.
— Если бы вы берегли историю так, как бережете слова, вам не в чем было бы оправдываться перед судом! — добавил семинарист в праведном гневе. — И я не слова не сказал об аккуратности по отношению к фабуле, потому что берегу ваши чувства.