Хозяйка ветров

3

— Грыт! — хриплый ор над ухом выдергивает из сна, в ребра бьет окованный медью сапог. — Ун гер лошым!

Страшно! Руки скованы, тело едва слушается. Ни имени, ни места, ничего — вместо памяти провал. Но думать некогда, надо действовать.

Он перекатывается под ноги орущему, сбивает на песок, хватает за шею. Узкие глаза врага выпучиваются, козлиная борода топорщится, коричневое лицо, под цвет песка, корежится. Кто-то кричит рядом: удивление, опасность, незнакомый гортанный язык. Он снова перекатывается, закрываясь пойманным... надсмотрщиком? воином? Короткий дрянной меч на поясе, грубый кожаный нагрудник, рубаха и высокая шапка... Он отмечает детали, но вместо названия народа — пустота. Вместо привычного сильного и здорового тела — истощенная развалина. Кости ломит, связки трещат от малейшего усилия. Шею трет и печет металл, на стертых до мяса запястьях тоже металл. Дешевое железо в пятнах крови и ржавчины.

— Кто ты? — рычит он пересохшим горлом в ухо ошалевшему воину. — Где?

Тот мотает головой и пытается выхватить меч, неумело тыча локтем и дрыгая ногами. Легкий нажим на ключицу, воин скрючивается и замирает от боли.

Он оглядывается. Полтора десятка таких же узкоглазых бегут к нему вдоль каравана: косматые кривоногие лошаденки, вереница истощенных рабов, нанизанных кандалами на одну веревку.

— Грыт! — орет ближайший воин, с медными бляшками на доспехе и рыжим хвостом на шапке, потрясая таким же дрянным мечом. — Тхам абу!

В тоне ни намека на страх, ни намека на переговоры. Грыт удивляется: его не боятся? Встает спиной к пустыне, сжимая плечо пойманного. Пятится. Пленник подергивается от боли, скулит. Вырваться не пытается.

— Кто такие? — кричит... сержанту? десятнику? вожаку?

Вожак строит зверскую рожу, неразборчиво рычит и тычет мечом в сторону неопрятной груды в хвосте короткого каравана. Отбросы? Он вглядывается: нет — избитый кнутом мертвый раб. Откуда-то изнутри поднимается смех. Он не понимает, чего тут забавного, но ничего не может поделать: смеется отрывисто, словно лает. Дергает рукой в неприличном жесте. Слышится металлический лязг.

Работорговцы? разбойники? кочевники? останавливаются, разражаются гневными воплями, спорят между собой. Лежащие вповалку на песке рабы поднимают головы в удивлении.

Он резко замолкает и смотрит на свою руку: на костлявой кисти с обломанными ногтями и потрескавшейся коричневой кожей болтается грубо заклепанный браслет и обрывок цепи. Рука дрожит. Пустыня дрожит, подергивается туманом. Солнце приближается, печет. Только почему-то оно темное, солнце. И вокруг темно... А кочевники снова орут.

Второй раз он очнулся не рабом, а воином: по закону степи раб, победивший в поединке воина, занимал его место. Племя должно жить.

От убитого врага ему достались косматая ленивая лошадь, меч, дырявая йорта и две высохшие, кривоногие жены. И имя Грыт — отбросы, падаль. Поначалу соплеменники косились и посмеивались над "великим воином с грозным именем", но успокоились и приняли за своего, когда он двоим сломал руки, а третьему отсек ухо его же ножом.

Грыт быстро выучил язык кочевников Тмерла-хен, но своего родного так и не вспомнил. Он не вспомнил ничего. На месте примерно тридцати лет — возраста бывшего пленника никто не знал — была вязкая, тоскливая пустота. Грыту упорно казалось, что он — вовсе не он. Новые соплеменники подтверждали: до того утра взятый вместе с хмирским караваном наемник из далекой западной земли не отличался особой ловкостью и ничуть не походил на "адай-хсыл", что примерно означает "бешенное отродье Хсы".

После рабства и кочевья были храм и арена. Жрецы Темного явились за ним, прослышав о адай-хсыле. В сердце степей Тмерла-хен, меж пяти холмов, Грыт убивал во славу Хсы пленных воинов, стозубых кошлотов и поевших дикого кха-бриша бешеных жеребцов. К первым двум женам добавились еще десять юных, гладких и таких же кривоногих, дырявую йорту сменил шатер из шерсти белых кобылиц и вышитые ковры. Вместо дрянного меча Грыт убивал голыми руками и чем подвернется: камнем, веревкой, осколком кости, сухой веткой. А кочевники вокруг утоптанной и политой кровью земляной площадки четыре раза за луну радостно орали: "Тмерла! Убей!".

На исходе первого лета при храме Хсы ему первый раз приснился сон...