Хозяин подводного города

Размер шрифта: - +

Глава 1. Десять лет назад. Облезлый

…Запах! Везде был этот запах!

Пах каждый камень, каждый волосок её меха; даже этот вечнооблезлый куцый волчонок нёс на своей гладкой шкуре едкую пыльцу. Опасно, когда цветёт полынь – можно пропустить приближение опасности…

Мать сделала несколько прыжков вверх по склону, нашла небольшой пятачок земли, где запах полыни не был таким сильным, и стала тереться рыжей шерстью о жухлую траву. Краем глаза она следила, как её чадо карабкается по камням. Наконец, бесхвостый оказался рядом с матерью, лег рядом и попытался по привычке поймать губами давно пустой сосок, но волчица бдительно зарычала, и наглецу пришлось смирно лежать рядом, без всяких покушений на отдых матери. Она закрыла глаза, делая вид, что облезлый для неё перестал существовать и – не выдержала, запела: слишком приятно было от прикосновений этих змеевидных лап с уродливыми длинными пальцами!

Если бы рядом оказался человек и стал бы наблюдать за этой странной парой, то он долго всматривался бы в облик облезлого волчонка – и принял бы его сначала за обезьяну, невесть откуда взявшуюся в этом киргизском урочище. А потом долго с изумлением тёр бы глаза, –  то был ребёнок двух – трёх лет. Худой, чёрный от загара, со всклокоченными, до плеч, волосами, вероятно, никогда не знавшими расчески.

 

Три года назад в долину спустился зефирно-белый, плотный туман. Волки не могли упустить возможность стянуть у пастуха под надёжной завесой несколько овец. В этот раз даже волчица оставила своих сонных волчат, чтобы поразмяться. Задушить здорового курдючного барана в её планы не входило, – разве что лёгкий ягненок не помешал бы ей подняться к родному логову, побаловать пискунов запахом молодого мяса и крови. А когда началась пальба, крики, волчий бог вдруг изменил ей – она постыдно потеряла голову, столкнувшись в суматохе с молодым чабаном, ошарашенным наглой, массовой вылазкой хищников. Человек и волчица-мать несколько долгих мгновений смотрели друг другу в глаза, пока её не отрезвил знакомый запах, идущий от чего-то, выпавшего из лап человека и теперь своим писком на земле, у её лап, требовавшего внимания. И волчица, едва человек несмело протянул руки перед собой к этому попискиванию, подхватила существо, знакомо-пахнущее-молоком, и что было силы бросилась вон из беснующегося ада…

Та ошибка стала для волчицы вечным, как она думала, проклятием. Облезлая бестолочь имела необъяснимую власть: забирала себе, почти всецело, материнское внимание, пищала ночью и днём от вечного голода, нехватки тепла, опустошало жадно сосцы, лишая других братьев и сестёр молока… За бесконечную зиму из шестерых волчат выжило только двое.

Как только запах весны начал перебивать запах снега, и полулысая земля, редко покрытая травой, заставляла то и дело лапы скользить, родители приняли решение расстаться с детьми. Те, кроме куцего, были уже достаточно приспособленными к самостоятельной жизни и несколько раз ходили с отцом на охоту.

 В этот раз, мать с отцом, оставив своих детей терзать убитую косулю, удалялись для новой свободной жизни. Два юнца и Облезлый (шерсть со сшитого человеком детского овечьего тулупчика за зиму совершенно истерлась) отвлеклись от пиршества и последовали было за родителями, но те грозно, не по-родительски зло, зарычали, давая понять, что теперь молодые волки должны сами позаботиться о себе. Самочка и её брат поняли и остановились; а упрямый Облезлый шёл за взрослыми, не желая слышать угроз в голосе отца и словно не чувствуя сердитых покусываний возвращающейся волчицы…

Так и прошло три мучительных года: она – Облезлый – муж. Облезлый стоял между ними, мешая быстро передвигаться ночью, мешая на охоте, мешая зимой выбраться из логова, ибо долго не мог находиться один в стынущей норе – мешал во всём. Но мать защищала его пред свирепым отцом, не умеющим переносить голод после сорвавшейся охоты; зализывала Облезлому раны от зубов, приносила лечебную траву; согревала в холодные ночи и дни, вытягиваясь в струну, чтобы обогреть всего; приносила, будучи сама голодной, зайца, тушканчика, мышей и терпеливо ждала, пока куцый не помучает свежий кусок своими слабыми мелкими клыками. Всё терпела. Ради одного ощущения счастья, когда облезлый ложился рядом и охватывал её своими гибкими лапами. Он, несмышлёный и неловкий в охоте, сразу понял, что мать урчит от удовольствия, когда он чешет ей шерсть, уши, – и бесстыдно этим пользовался, чтобы в очередной раз доказать ей свою власть.

Других волчат, похожих на неё и мужа, больше не было: они не выживали. Как же можно было прокормить их, если рядом был такой, большой и беспомощный? И мать сама поедала новорожденных пискунов. Не делясь. Это было её право выбирать, кто будет жить.

Муж-волк, впрочем, не смог дождаться того дня, когда вечно голодный Облезлый покинет их. Поэтому на самой последней своей охоте он, изголодавшийся, не набравший лоску и жира для предстоящей зимы, обречённо бросился на стадо днём, чувствуя присутствие человека и его железной палки, а также запах двух огромных, намного более упитанных, чем он, собак.

Жена-волчица стояла на макушке холма и видела всё. Видела, а может, скорее, чувствовала, как он врезался в гущу отары; напугал дерзостью и сцепился с одним тайганом; и прежде, чем примчался второй, сумел вырваться, настиг несчастную медлительную овцу и вцепился жадными клыками в её шерсть, кожу, плоть, пока не почувствовал, как свежая и горячая кровь касается голодного языка. Самка видела, как от белой куполообразной норы бежит человек. Потом останавливается. Вскидывает железную палку. И страшный грохот, пронёсшийся по вершинам гор, окутывает дымом худое тело ещё не старого волка, подбрасывает в воздух тощие задние лапы…



Yuliya Eff

Отредактировано: 07.08.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться