Хранительница носков

7.1

- …Казнить! – крик короля гулким эхом отражается от высоких, украшенных росписью и лепниной потолков. В панике я разворачиваюсь и бегу. Воздух сгущается, но я стараюсь прорваться сквозь него, бежать, хоть каждое движение дается с невероятным трудом. Паника перехватывает горло удавкой, сердце колотится с бешеным шумом, из-за которого уже не слышно ничего - ни гневных криков короля, ни топота преследователей. Из последних сил я бегу, делая медленные трудные движения, на губах – вкус пота и почему-то крови. Но я не успеваю - кто-то хватает меня за плечо, задыхаясь в смертельном ужасе, я делаю последний рывок…

… и резко подскакиваю на кровати. Кошмар, это просто кошмар... Просто дурной сон. Всё, всё…

 Но сердце стучало как сумасшедшее, и отдышаться получилось не сразу. Сорочка неприятно прилипла к телу. Посмотрела на руки – крупно дрожат. Глянула в окно, там занимался рассвет. Хорошо, значит, можно уже не ложиться. Глянула со страхом на подушку и облегчённо вздохнула – нет, не лягу больше. И решительно откинула одеяло.

Холодная вода, расческа, кружка горячего чая. Всё, руки не дрожат, сердце не выпрыгивает, дыхание ровное. Я подкрутила светильник и взяла в руки  вышивку. Стежок, стежок, ещё стежок… Пробую раз за разом уплыть в мягкий радужный туман, тот ласковый кокон света и ярких красок, где так уютно, и откуда так не хочется выбираться, но нет, не получается – я слишком боюсь опоздать.

А ещё я боялась не успеть к сроку сделать свою работу. Боялась ошибиться, складывая пары. Боялась пропустить малейшую дырочку. Боялась положить пару не в ту коробку, ещё - положить лишнюю или не доложить. Боюсь замка, боюсь слуг, боюсь своей работы…

И к Евангелине меня больше не пускали. Вообще. Даже заглянуть через приоткрытую дверь. За неё я тоже боялась. Я бы очень хотела попрощаться с ней, но, думаю, мне не дадут. Опять закапали слезы. Плохо. Я быстро их утёрла, шмыгнула носом и постаралась отключиться от всего: от шагов в коридоре за неплотно притворённой дверью, от своего страха, от стен, что меня окружали, от горя, от своих переживаний. Старалась смотреть сквозь огромную гору носков, быстро-быстро разбирая их по огромным корзинам.

Тут самое главное – не думать, не вспоминать, не говорить. Руки сновали шустро, мысли я держала в узде, не позволяя им никуда уплывать, глаза закрыла. Постепенно стала успокаиваться и погружаться в туман. Это  бывал редко, и был он не цветной, как при вышивании, а почему-то в полосочку. Но какая разница? Главное, помогало работать. Однако меня быстро вырвали из этого замечательного состояния.

 ***

Вечером того дня я пошла к кастелянше – в замене нуждались несколько пар носков. Она обменяла старые на новые и, присмотревшись ко мне, велела:

- На вот тебе новые и выйди-ка ты на воздух, прогуляйся. Что-то ты слишком бледная.

- Потом. Я не хочу сейчас, - мне и правда ничего не хотелось то ли от усталости, то ли от грусти.

- Э, нет. Так не пойдёт, девонька, - строго проговорила добрая женщина и, отложив носки, взяла меня под руку. – Пойдём вместе прогуляемся. Погода сейчас стоит прекрасная.

И повела меня к ближайшему выходу из дворца. По пути стала расспрашивать, давно ли я гуляла, давно ли встречалась со своими родными, давно ли выбиралась в столицу. И только охала и удивлялась моему рассказу, потом и пожалела.

Мы вышли на задний двор, к конюшням. И я даже удивилась, как замечательно, оказывается, пахнет воздух, какое ласковое солнышко, что трава зеленая, а небо прозрачно-голубое. Кастелянша улыбнулась мне:

- Ну вот, совсем другое дело! Щечки сразу порозовели, глазки заблестели! Какая же ты ещё молоденькая, Вильгельмина! Евангелина тоже любила выйти, воздухом подышать.

Я тут же загрустила. Но кастелянша заметив это, стала рассказывать, что моя наставница прожила долгую и счастливую жизнь, что вырастила троих детей, что её муж был простым стражником, но очень её любил и берёг, что её очень ценил и предыдущий король, и этот. И моё настроение улучшалось с каждым словом.

А потом она рассказала, что меня искали очень долго, что таких  Хрнительниц,  как я, было мало, и до этого возраста дожила только я одна. Мне в лицо дул прохладный ласковый ветерок, и я жадно слушала, что про меня есть распоряжение самого короля, где приказано меня беречь, хорошо кормить, если заболею  – лечить, быть внимательными к моим потребностям и просьбам. Что мне положено не только хорошее жалованье, но и два раза в месяц полдня выходных, чтобы я могла проведать родных и проветриться в столице.

Я слушала, грелась в лучах заходящего солнца, и сердце, моё заледеневшее сердце отогревалось, оттаивало, тот страх, что ледяными щупальцами стискивал мою душу, становился всё меньше, всё прозрачнее, всё слабее. Я чувствовала, что нужна, что не брошена на произвол судьбы, что обо мне заботятся, пусть и так вот странно, через указы. Что смогу разыскать свою названную сестру и даже, может быть, взять извозчика и съездить в приют, повидать служителей и ребят. И это давало надежду, что всё будет хорошо, это грело и радовало. Как же это замечательно!

- Деточка, - друг понизила голос кастелянша, - это их высочества! Надо поклониться!

Сразу стало как-то тревожно.