Хроники Каторги: Цой жив

ГЛАВА 12

Анну и Лиса не без пренебрежения поселили в небольшой, не лишенной уюта комнатушке. Прежде чем тот, кто привел их, зажег светильник и успел удалиться, Анна попыталась выпросить свою сумку с медикаментами. Надзиратель выслушал мольбу с непроницаемо-дубовым лицом и вместо требуемого привел другого дикаря — старшего, — с тремя шрамами через лицо.

Повторила просьбу, объяснив, что поплохеет без лекарств, хранящихся в медкейсе. Бездомный выслушал мольбу не менее прохладно. Тогда подключился Лис, взял перо и рук Анны и пригрозил им бездомному.

Когда сумку доставили, Анна незамедлительно вынула цилиндрик и с пугающим фанатизмом вонзила в бедро, следом приняла две красно-белых пилюли, упавших в ладонь от нажатия на грань другого цилиндрика.

Лис наблюдал, не скрывая интереса. Действо оказалось увлекательным настолько, что какое-то время он совсем не говорил; это редкость.

Анна объяснила с тем чудным произношением, вызывавшем улыбку на лице:: в космосе кости скелета не испытывали нагрузок, которым подвергались на земле и регенерационные процессы останавливались, как следствие, костяная ткань, истощаясь и поглощалась организмом, но не восстанавливалась. Это и делало кости довольно хрупкими. Ученым в большей степени удалось решить проблему, эмитировав на станции земную гравитацию, но не полностью. Вследствие чего, для восстановления прежнего состояния в течение нескольких месяцев необходимо принимать таблетки и вещество, обогащенные дозированным кальцием.

Во время чудесных откровений Лис смотрел на нее как на умалишенную. Очень милую, по его мнению, умалишенную.

Анна поделилась и историями, что рассказала Цою; об их миссии, о кораблях пришельцев, разбившихся о Землю, о том, как они окончательно подтолкнули их покинуть родную планету.

Лис слушал молча, только мерил шагами комнату, рассматривая полки, заставленные мутными бутылями, да консервными баночками, и поправляя, зачем-то выстраивал их в ровную батарею. Бутыли и консервы на первый взгляд показались Анне застоявшимся хламом.

— Как ти нас нашиол?

Лис не выдержал и засмеялся. Беззаботный, звонкий смех сковал низкий полукруглый потолок погреба. Смех непринужденный, будто бы их не схватили и держат не взаперти, а радушно приняли, как гостей.

— Что-что? — переспросил, отвлекшись от банок.

— Как ти нас нашиол?

— Нашиол, — добро передразнил он и улыбнулся шире. — Что с твоей речью? Ты говоришь… как-то странно. Пьяная что ли? Может пыльцы нюхнула?

— Ничего не нюхала я. Русский не мой родной язик, — робко призналась девушка, вспомнив Василия, в точности как Лис, подшучивал над ее произношением.

Вылупил удивленные глаза; не знал, как назывался язык, на котором говорит он, Цой, все вокруг. — Мне пришлось учить русский, как и другим членам команди. Иначе никак.

— А бывает родной? Это какой?

— Français, — ответила интонацией, заставившей собеседника застыть в удивлении от инородности речи. — Французский.

Красиво звучит, а меня научишь? Мы можем обменяться языками, — запнулся и, ухмыльнувшись, продолжил: — Как-то двусмысленно вышло, но ничего, меня устроят оба варианта, можно даже одновременно.

— На это уйдиот немало времени, но да, смогу, — невозмутимо ответила Анна, не разобрав двусмысленности, и подозрительно сощурив глаза, повторила вопрос: — Так как ти нашиол нас?

— Ы-ы-Е-Йо-о, — изображая чудные гримасы, Лис одновременно уклонялся от ответа, и не оставлял попыток обучить девушку правильному произношению, но затем, беспечно отмахнувшись, признался: — А я и не искал, я шел за вами. Мы с Цоем условились встретиться в убежище.

И когда только успели? Не знала.

— Милаха-мордаха, — переполненный оптимизмом вдруг начал Лис, пока Анна гадала, когда они могли договориться, не обмолвившись и словом, — нас с тобой заперли в погребе. Этим нельзя не воспользоваться! — продолжил выискивать на стеллажах что-то по одному ему понятному принципу и наконец, обнаружив, достал трехлитровый бутыль. — Гон! — объявил восхваляюще. Приятным звуком, откупорив деревянную пробку, сделал жадный глоток. Сильно поморщился, приложив кулак ко рту, и носом втянул воздух. На глазах выступили слезы.

Протянул бутыль Анне.

Приняла недоверчиво, осторожно. Кивком как бы сказал ей: «Смелее, делай как я». Анна приложилась губами, хлебнула чуть-чуть и все внутри, будто напалмом прожгло. Жар поднимался из чрева сродни извергающемуся вулкану и выплеснул хмель в голову, точно лаву. Анна чуть поплыла и впервые почувствовала, как расслабилась. Вкусом гон напомнил водку, только мягче и, одновременно, крепче. Как добились такого вкуса — не понимала. Выпила еще, капельку больше. Жгучая жидкость растеклась огнем, и тело ему подчинилось; приятно отпустило.

— Тише, тише, — улыбнувшись одной из этих, никому не понятных улыбок, осадил Лис, учтиво забрав бутыль из еще бледных, но уже грязноватых рук.

— Почему гон?

— Ты удивишься, но потому что гонят в Гоне, — ответил Лис, присев рядом и уперся головой в переплетенные пальцы рук.

— Гон гонят в Гоне, — произнесла заплетающимся языком, как незамысловатую скороговорку и уголки губ расплылись в подобии улыбки.

— Верно, каждый из семи Домов производит что-то, способствующее выживанию. Домовые составляют списки нужного дому, и водители доставляют довольствие по Вене. Это такая дорога, Милаха-мордаха.

— Прекрати меня так називать. У меня имя есть — Анна!

В ответ на разгоряченный алкоголем тон, Лис приложил ладонь к груди, блестяще отыграв напущенное глубочайшее оскорбление; широко открыл рот, пытаясь вдохнуть воздух, но потом на лицо вернулась насмешка и он промурлыкал: — Знаешь… от Милахи-мордахи, до Милахи-какахи совсем немного, — разойдясь в широченной улыбке чеширского кота, посмотрел в крохотный просвет между подушечками большого и указательного пальцев. Даже опьяненный мозг Анны подсказал: уж лучше мордаха, чем какаха. Больше к этому не возвращались.