Хрусталь в серебре

Размер шрифта: - +

Глава 10 Меня там не любят

Голова болит, и никак не устроить ее на подушке.
Никому не пожелаю тех, первых месяцев, какие были у меня в Куйбышеве. Холодно, голодно и  тоскливо. Надо было радоваться, что я поступила на филфак, но ей же Богу,  мне тогда было все равно – на кого учиться.  На инженера, циркача, алхимика.  У Вальки был долг перед семьей, с его ПТУ. А у меня в голове жил один вопрос – зачем меня сюда занесло, в чужой город? Но теперь родные не позволили бы бросить  - им было ясно, что я определенно не технарь, а ближайшие гуманитарные институты были только в Куйбышеве. Поступить  в вуз трудно, бросать нельзя...
Помню свою абсолютно скулежную фразу – дедушке, когда я просила  забрать меня, говоря, что  готова хоть общественные туалеты мыть – лишь бы не уезжать далеко от дома.
- А там... там меня никто не любит.
Я попала, как кур в ощип ( «в ощип» или «во щи»?). Очень домашняя девочка, книжная, которая любит тишину и одиночество. А тут - общежитие, да еще из скверных. Лифт не работает, воды то и дело нет, окна в коридорах разбиты, конфорки в единственной на кухне плите еле греют.      
Было голодно – мы старались жить на  стипендию, не брать денег у родителей.  Пили по утрам чай с хлебом, днем на контрабандной  плитке варили в комнате суп – абы из чего, хлёбово – лишь бы погорячей и погуще. Вечером – снова чай, с дешевой ливерной колбасой, которую иногда удавалось раздобыть.
Было холодно. Наши уехали в колхоз – убирать картошку. Меня по здоровью не взяли. На ночь я стаскивала одеяла со всех пяти коек. Одеяла были тонкие, байковые, зеленые в красную полоску. Я мерзла под всеми пятью. Говорили, что батареи затопят только в ноябре. Холод мешал спать.
А потом вернулись девочки, и полу-бессонница стало привычной – раньше двух-трех  ночи никто не ложился. Приходили ребята из других комнат: разговаривали, пели, курили, готовились к семинарам.
Литературы приходилось просматривать огромное количество. Большинство книг можно было достать только в читальном зале областной библиотеки. Тогда она располагалась в Театре оперы и балета. Когда-то на этом месте  был собор. После революции его взорвали, и воздвигли театр  - огромное, темно-серое здание. Библиотека размещалась в  его левом крыле.   Все монументальное, величественное: лестницы, залы...
Читальный зал был на третьем этаже. В числе других, книги выдавала девушка поразительной красоты. Такою можно представить себе Терезу Батисту  из романа Жоржи Амаду. Высокая, напоминающая мулатку, с гладкой смуглой кожей, пышными темными кудрявыми волосами. У нее были огромные глаза и пухлые, очень красивого изгиба – губы. Радостно было просто смотреть на нее. Бескорыстное любование. Звали ее Ирина.     На втором этаже располагалось книгохранение. Здесь люди работали за огромными массивными столами - по десять-двенадцать человек. Какое наслаждение  было– расположиться за таким столом, вольготно разложить тяжелые тома.    
Пару раз приходилось ходить в ОРК – отдел редкой книги. Туда еще надо было добраться – какими-то переходами, лестницами....Маленькая комната, под самой крышей. Окно – аркой. На подоконнике - голуби. Книги выдает женщина в пуховом  платке на плечах.  Книгам этим - больше сотни лет.    
Я мечтала тогда когда-нибудь вот так работать. Подниматься с утра по бесконечным лесенкам высоко-высоко, сидеть в этой маленькой комнате, среди этой древности – там даже мебель была старинная….   
Ближе к восьми вечера библиотека начинала пустеть. В правом крыле в окнах горел свет – и видно было, как репетируют балерины. И  когда по лестнице спускаешься – по гулкой широкой лестнице с чугунными перилами  - на первый этаж – вспоминаешь мемуары Татьяны Вечесловой. И  перед глазами - эти девочки-танцорки, которые тоже живут в общаге, и сбегают по лестнице своими точеными ножками – совсем неслышно, потому что и они – легкие, и тапочки мягкие. И у них тоже пуховые платки на плечах, потому что на лестнице всегда сквозняки, а им нельзя болеть – в выходные спектакль. И как они шепчутся между собой, и как они скучают по дому – совсем как я…
Но мне в крайнем случае можно уйти, бросить университет, а им – невозможно, потому что это – их судьба, искусство вообще невозможно бросить…   
В десятом часу открываешь тяжелую дверь,  выходишь на площадь – снег крупными хлопьями летит в лицо. Позади – серая громада театра. И надо спешить на трамвай, а в голове путаются века, имена… И гаснет свет в танцевальном зале.
 



Татьяна Свичкарь

Отредактировано: 13.05.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться