Художники

I. 3-2

Глава 2.

 

У меня закололо лицо, руки… чертовы ели. Это ж не ели, это пихта какая-нибудь. Ар-р-р, да кому это надо?!

Парень был живой. Это я точно знала. Но блин, как же он не сказал мне, что это была такая мука!

Я задрала ему рукав, посмотрела на черную надпись – краска расплылась, но буквы еще было видно, дерганые: «Умеет летать». Зачем я подумала об ангеле? Смерти…

Я провела ладонью, ничего не изменилось. Хлипкое.

Черт, я же ничего не смыслю в медицине! А если написать просто – «Вылечить»? Но от каких болезней его излечит, это же так не работает!..

Я села задом на колючую подстилку, и в меня врезалась куча голодных игл.

Лицо испачкала в красном, когда проводила по глазам и волосам рукой. Боже, что я могу сделать…

 

 

Мама посмотрела, как я делаю уроки. Села рядом.

Я старательно изображала, что вникаю в текст, который был написан в учебнике. Историю я не сказать, чтоб любила, но даты не хотели вбиваться в мою голову. А завтра контрольная.

- Мариш, а ты сыграть не хочешь?

Я перевела взгляд на черное пианино.

- Не очень.

- Ты уже год как закончила, что ж не садишься?

- Мам, не тянет, - я пожала плечами.

А маму это расстроило. Как и отец, они души не чаяли в музыке, но оставили это занятие глубоко в детских годах. Правда, папа еще пытался что-то «химичить» в группе.

- Ну и зачем это все было? У тебя же получалось.

Она подошла к инструменту и откинула крышку. «Березка» посмотрела молочными клавишами и царапнутой облицовкой на месте подставки под ноты.

- Не тянет.

Мама подвинула стул, наладила его высоту. Опустила руки на клавиши.

«Осень».

Мама всегда играла ее, «Октябрь» из цикла был ее любимой мелодией. Она действительно была самая красивая, еще «Январь» или «Март», кажется… Чайковский знал толк в настроениях, и я когда-то по его примеру хотела написать все то же самое – месяцы года в моем воображении…

Я уткнулась в учебник, слушая переливы бегущих рук – как желтая листва играет в воздушном потоке. Одиноко и тихо.

Мама играла красиво.

- Вот бы ты хоть раз села, - сказала она, когда забыла следующие ноты – играла по памяти. – Тебе же так нравилось.

- Нравилось, - я пожала плечами. – Но это не мое.

- Странно, - сказала мама.

Я промолчала.

- Песни бы сочиняла. Так красиво.

- Но у меня нет к этому таланта, - в который раз говорила я ей. – Я же пробовала – плохо выходит.

- Ну, - мама не отступала, - пробовала бы дальше. Нельзя забывать музыку.

- Я и не забываю. Я просто не играю. Не тянет, - я задумалась, вспоминая минуты, когда от любой песни пальцы сами играли по поверхности – недавно черед увлечений перешел и на инструментал.

- Я бы пробовала. А то очень жалко. Зачем же столько училась?

Я посмотрела на нее, но не ответила. В этот момент в моей голове сам собой складывался танец какой-то невесомой девушки, с древесной кожей, кажется, я ее обозвала «лесной дух»…

- А вот если бы… если не стихи к песням, а произведения. Проза. Что бы ты сказала?

- Какая проза?

- Ну, - я мотнула головой в сторону шкафа, за которой толпилась классика и книги, купленные в девяностых. – Как Пушкин. Лермонтов.

Мама на меня как-то непонятно посмотрела.

- Ты пишешь прозу?

- Нет, конечно.

Я машинально ответила.

Мама зачем-то кивнула.

- Стихи пишешь?

- Ну…

- Ты пишешь стихи?

Я не знала, куда спрятать глаза. Мама тут же села рядом.

- Ты никогда не говорила. Покажи стихи.

- Они… так.

- Ну, покажи! Мне же интересно.

Я долго думала, поступаю ли правильно. Я еще никому не говорила, что пишу.

Потом все-таки я потянулась за тетрадкой с набросками, и вытащила самые понятные.

 

 

Олег дернулся, но так, что я испугалась.

- Не ори, - сказал он не своим голосом, и я подползла – коленки свело от колючек. Как и лодыжку от боли… Черт.

- Что делать?

- Не ори.

- Не ору.

- Иначе звери придут.

Он приподнимался на локте, а я оглянулась на небо: боже, придут? И сюда?

- Не эти, - парень морщился. На лбу был пот. – Отсюда.

У меня похолодело нутро, когда я судорожно окинула взглядом пространство. Куча темной зелени. И внутри, среди – звери…

- Пиши еще.

Олег протянул локоть. Я с испугом глянула на пьяные буквы. На парне лица не было.

- Я не буду. Посмотри…

- Пиши! – нажал он. – Мы должна уйти отсюда сейчас же. Звери придут в любом случае. Раньше, или…

Он замолчал, морщась от боли. Я увидела, как напряглось его целое… крыло.

Кость хрустнула.

Олег вскрикнул и задышал. Я кинулась поддержать его: напоролась на перья. Черные, с пушинками. Жилы, идущие в костѝ, дрожали, продолжая движение тела.

- Тебе не нужны крылья, - я не могла смотреть на них, но глазела.

- Ты уберешь их? – с надеждой спросил он.

Я сглотнула.

- Я не знаю. Боюсь.

Парень напрягся.

- Хоть что-то ты знаешь?

Он попытался встать, но ноги не выдержали, и он рухнул; а меня накрыло крыло.

Потное.

Я выпуталась из-под перьев.

- Уберу. Не знаю, как.

Олег не отвечал, и я заметила спустя время, что он еле держится.

Я втерла основание ладони в лоб: что же мне делать. Убрать просто крылья? «Убрать»? А если зачеркнуть, то что-нибудь получится?



Ольга Лебедь

Отредактировано: 23.05.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться