Я бы научил тебя летать...

20 октября 2015 года.

— Твоя проблема заключается в том, что ты боишься выглядеть смешной, — с полным ртом пробормотал Любош. — Ты только взгляни на меня: я готов выставлять себя посмешищем, лишь бы другим было хорошо. И ничего страшного, а тем более постыдного, в этом не вижу.

Я растерянно наблюдала за тем, как он с аппетитом ел испеченные мной пирожки и внимательно слушала наставления и нотации. Люб был очень худой, хотя и жилистый, поэтому, наверное, и сильный. О лишнем весе, скорее всего, товарищ не знал, ведь по внешнему виду он больше напоминал скелета. Поэтому я всячески пыталась откормить друга хотя бы немножечко, но все усилия были напрасными — вес Любош не набирал. Он мог целый день что—то жевать (да, отсутствием аппетита Люб точно не страдал), но не толстеть от этого.

— Люб, и я так хочу ... — еле слышно пробормотала я, не сводя взгляда с него.

— Пирожок хочешь? — с детской радостью поинтересовался парень. — Кусай! — он протянул мне пирожок, чтобы откусила, но я покачала головой с легкой улыбкой.

— Нет, я хочу быть такой же худой и не толстеть, как и ты.

— Тоже мне толстуха нашлась, — недовольно пробормотал Любош, откусив кусок пирожка. — Толстая, это когда я не могу обнять и поднять, а у тебя замечательная фигура.

— Спасибо, — я смущенно опустила взгляд, чувствуя, как щеки залились румянцем

Товарищ прижал меня к себе, продолжая жевать. Именно этим Люб отличался от всех, кого я знала, ведь если ему что—то захотелось, то он будет это делать независимо от желаний других и собственных возможностей. За все это время друг обнимал меня больше, чем мама за всю жизнь. И каждый раз, оказавшись в кольце его худощавых рук, закрывала глаза от счастья, а иногда начинала плакать. Только вместе с ним я чувствовала себя живой и кому—то нужной.

С каждым днем ​​становилось все холоднее. Осень брала верх над теплой погодой. Солнечные дни становились редкостью. Мы чаще проводили время за стенами спорткомплекса, скрываясь от глаз прохожих. Здесь мы нашли маленький спортзал, где до сих пор, на удивление, сохранились уцелевшие окна и крыша. Перетащили сюда несколько матов, забрали подушки и одеяла. Любош принес сюда керосиновую лампу, а в маленькой сумке—холодильнике каждый раз приносил с собой горячий чай. По вечерам играл на гармошке, но, помня мою сентиментальность, тоскливые мелодии пытался не воспроизводить. Потихоньку маленький зал спорткомплекса стал оживать от нашего присутствия. Но это была только заслуга Любомира, ведь он напоминал солнечный лучик среди темных, серых стен.

— Наська, ты должна радоваться жизни, невзирая на все проблемы. Пройдет время, и ты поймешь, что невзгоды это лишь временные сложности, а причинами такого подавленного состояния стали исключительно негативные мысли. Нужно каждый день искать радость даже в обычных вещах. Ведь жизнь без радости — это не жизнь, а неволя, настоящая тюрьма для души.

В очередной раз, по привычке, обнимая меня, Любош начал философствовать. Я уже настолько привыкла к бесконечным разговорам, в большинстве своем, по очевидным вещам, что представляла Люба пастором, а себя сектанткой. Порой казалось, что друг смог бы собрать настоящую секту и проповедовать им «радость жизни». Народ потянулся бы к нему, превратившись из серых масс на зазомбированную армию счастливых горожан.

Любомир, вероятнее всего, интуитивно почувствовал, что начал терять мое внимание, потому и прижал к себе сильнее, а затем подул в ухо и пощекотал.

— Я слушаю тебя!

Смеясь, попыталась ударить парня, однако он оказался сильнее. Его руки и цепкие пальцы скорее напоминали ловушку, или же силок на дикого зверя от опытного охотника. И откуда он только взялся на мою голову?

— Ты думаешь самоубийство это выход?

Улыбка исчезла с его лица, а в глазах погас огонек. Их счастливый блеск в мгновение превратился в пелену слез, и Любош зарылся лицом в мои волосы, нервно рассмеявшись.

— Я вскрывал вены. Поверь, оно того не стоит. Как минимум, это больно, а как максимум — ты разрушишь свою жизнь, как сделал это я.

Его голос задрожал. Он всхлипнул, а потом едва слышно рассмеялся. Я чувствовала, что Люб всячески пытается унять вихрь эмоций, оставшись в своей неизменной роли, но впервые что—то пошло не так. Ему было невероятно трудно скрывать правду и чувства. Любош сам вынудил себя открыться. Первая маска снята. Первая, но не последняя.

— Если ты решишь, что это верный путь, то должна осознавать, что придя в себя, поймешь, что лучше бы умерла. Моя попытка самоубийства превратилась в хождение по мукам. Сначала больница, потом психолог и нарколог. Родители разочаровались во мне, и с тех пор мы почти не общаемся ...

— С тобой не общаются родители?

— Общаются ... Но не так, как хотелось бы. Когда они смотрят на меня, я вижу их боль, стыд и разочарование. Я должен был быть хорошим сыном, их гордостью, а вместо этого стал для них невменяемым наркоманом ... Люди по—разному воспринимают попытку суицида. В кругу семьи я чувствую себя изгоем. Для меня это хуже, чем умереть.

Воцарилась тишина. Я слышала, как тяжело он дышит. Вот он — настоящий Любош. Я вспомнила день нашего знакомства, тот момент, когда подумала, что не от хорошей жизни этот мальчишка сидит в этом спорткомплексе и играет грустные мелодии. А ведь я тогда не ошиблась... Он живой. Ему болит.

— А как Яр отреагировал?

— Яр? — переспросил друг, а затем сильнее обнял меня, и мне стало теплее. — Яр всегда меня понимал, а если и не понимал, то не подавал вид, лишь бы я не расстраивался. Но мне известно, что тогда ему было трудно решить на чьей он стороне: на моей, или же на стороне родителей, поэтому он выбрал нейтралитет. Я опустил руки, сдался, потому и решил, что места в этом мире для меня больше нет. Я упал, но Яр помог мне подняться. Он переступил через себя, через свои взгляды и принципы, чтобы подать мне руку и дать шанс на исправление.

— Сколько тебе было лет?

— Неважно сколько лет мне было, важно лишь то, что тогда я совершил наибольшую глупость в своей жизни, за что теперь жалею. В то же время, я разрушил прекрасные отношения с родителями, с братом. Если бы я мог повернуть время вспять, то моя жизнь была бы другой. Мама с папой не считали бы меня психом и наркоманом. На моей руке не было бы этих уродливых шрамов, которые я вынужден постоянно прятать от чужих глаз ...