Я Черный Плащ

Серия 2. Слои прошлого. ч-1 (11.02)

Серия 2

Слои прошлого

Я повелитель болот!

(сериал «Черный Плащ»)

« …Много позже я стал называть ту свою жизнь «нулевой» или «родной». А вот все остальные получили в памяти порядковые номера последовательности. Почему?

Тут нужно немного отступить от событий и рассказать тебе, некие правила Веера Миров. Уверен, что их великое множество, я же знаком лишь с некоторыми.

Итак, перенос души из мира в мир, из вселенной во вселенную – дело нормальное, естественное, как перекладывание книг с полки на полку. Я не физик, совсем, поэтому и не могу сейчас блеснуть формулами, и дать этому научное обоснование. Мои знания лежат в иной плоскости. Но незнание правил работы двигателя внутреннего сгорания не мешают пользовать блага цивилизации. Поэтому я просто принял факт переноса душ, как просто факт, без размышлений.

«Почему же тогда мы не помним своей жизни в виде разумной медузы, скажем?» – спросишь ты, и будешь прав.

И ответ прост, и сложен сразу. Душа – энергетическая сущность, лишенная мышления, в привычном понимании этого слова. У нее нет тех эмоций, нет и мыслей, хотя бы, потому что нет языка, на котором внутри души могут звучать мысли.

То, что ты определяешь как себя – это не душа, а разум. Это разум мыслит, это он рассуждает, это он чувствует «душевную боль» или «душевный подъем». И ровно от рождения до смерти. Разум смертен, он растворяется внутри души, в видя памяти, в виде опыта и общих выводов, из серии – удачно-неудачно. Новая жизнь – новый разум, новое тело – новая личность, новый ум – новые выводы.

В любом мире есть лишь единицы тех, кто может достать из души багаж прошлых воплощений, проработать их и сделать какие-то выводы. В моем родном мире это были мистики, монахи, и вообще, не совсем люди. Туманные слова, медитации, уединение. Такого человека сложно назвать человеком, разумом он уже не в материальном теле. И простому человеку такую личность не понять, только лишь подобраться чуть-чуть, и убедить себя самого, что мистик понятен.

Даже слово «безмыслие» - каждый разум трактует по своему, а оно лишь начало сложного пути духовного роста. Другой пример: многие писатели сравнивали смерть и оргазм – и опять же каждый понимает это сравнение по-своему. Так что, как понимаешь, знание, что твоя душа сотни, если не тысячи раз умирала, любила и ненавидела, конкретно твоему разуму не поможет. Разве что смерть будет тебя пугать чуть меньше. Да и вообще, если хорошо подумать, память о прошлых воплощениях может сильно поломать общество. Как бы чувствовал себя какой-нибудь мужик, узнав, что в прошлом был портовой шлюхой, сдохшей от сифилиса?

Верно и то, что эта конкретная жизнь конечна. Конечна для Вани, Пети, Саши, потому как в новом теле не будет Вани, Пети, Саши. И да, можно уверенно утверждать, что смерть – это конец, а можно утверждать, что она – лишь начало. Верно и то, и другое.

Но иногда, редко, но случаются «сбои» - попаданцы, то есть те, кто при переселении не теряют разума прошлого, а сохраняют его. Я сам долгое время считал себя сбоем программы, и потребовалась целая цепочка событий, не в одном из миров, чтобы понять, Веер Миров не компьютер, чтобы иметь «сбои» в программе, а попаданцы – не бак. Как я уже сказал, в Веере не случается случайностей.

Попаданцы бывают разные: белые, синие, красные… хе-хе…

Есть переносы тела, а есть только души с ее нынешним сознанием. Есть попаданцы - расходники, перенесенные для одной конкретной цели, выполнив которую они умирают, без далльнейшего перерождения в последней реальности. Есть попаданцы – переселенцы «с концами», то есть и после смерти они не уходят из тонкого плана мира, а становятся призраками или перерождаются в новой реальности. Есть и попаданцы – путешественники, которых, как мячик перебрасывает из мира в мир. Я, как понимаешь, путешественник. Прямо камыш в проруби, блин.

Моя первая жизнь началась в 1946 году. Я оказался в теле старика после удачного нападения. Врезали ему как следует по голове, что было бы смертельным… таким и было, учитывая, что в его шкуру сунули меня. Емельяну Палычу, было едва больше пятидесяти, хотя к моменту смерти он выглядел на все семьдесят. Директор детдома из Ленинграда. К моменту моего переноса Палыч уже получил направление на новое место службы, и перебрался под Рязань, вместе с десятком воспитанников.

В той моей жизни не было ни прогрессорства, о котором я столько читал по совету Андрея. Не было и геройства, если не считать за него бой с чиновниками за продовольствие и вещи для сирот. Палыч был, что называется, педагогом со стажем. Его уважали, за счет чего выплывал уже я. Помню из той жизни постоянное чувство вины за голодные детские глаза. Не должен мужчина, если он мужчина, видеть детский голод и холод в зимние месяцы на детских лицах, со старыми глазами. Я многое могу понять, но не такое… даже сейчас не могу принять подобное.

Еще в памяти осталась боль, боль от контузии, когда моего предшественника оглушило от бомбардировки. Шли годы, а адские головные боли остались до последнего дня жизни. Болели суставы от морозных зим в оккупации, что-то в теле нарушилось, и появилась боль в суставах. Война выпила еще не старого мужчину, а я огреб все бонусы изможденного организма. В ту свою жизнь я готов был убить за упаковку нурофена, но обезболивающих не было.

Умер я через пять с половиной лет после попаданства, от пневмонии. И та смерть стала настоящим облегчением.