Я не хочу свободы

Глава 1.2

Я вижу Доронина впервые после больницы.

Мы с ним одногодки, но сегодня он выглядит едва ли не старше моего отца. И вглядываясь в его гетерохромные глаза, я заталкиваю чувство вины как можно глубже.

Оно — плохой советчик, а сейчас совсем не время для импульсивных решений.

— Привет.

Он смотрит на меня молча. Едва дергается верхняя губа в жесте, свойственном животным, когда вот-вот и зарычит на тебя дикий пес.  

Иван и есть дикий пес: одинокий, с потухшим взглядом, только держится еще на одной злости. Меня подмывает спросить про Аню, но я тоже молчу.

Она звонила мне дважды. В первый раз я была не в состоянии отвечать ей, не говоря уже о том, чтобы заглянуть в глаза.

Слишком многое ей пришлось пережить, и я, вместо того, чтобы защищать девчонку с шептунами в голове, практически за руку вела ее на жертвенный алтарь.
Благие намерения.

Монотонный стук дождевых капель по окну расслабляет, и я на мгновение выпадаю из действительности. Занимаю свободный стул, вытягивая гудящие от высоких каблуков ноги, закрываю глаза.

Два часа назад мне пришлось забрать все документы из Академии. Первое занятие по детекции лжи в новой группе оказалось последним: руководство решило отстранить меня, а других профайлеров на замену им не найти.

Доронин слишком громко захлопывает папку, откидывая ее на стол. Я открываю глаза и вижу, как он облизывает сухие губы, собираясь начать разговор.

— Что тебе нужно?

— Я хочу помочь.

— Ты уже помогла.

Иван припечатывает меня, истекая горечью и болью, но мое сердце тоже кровоточит. И единственный способ, с помощью которого я могу хоть что-то изменить — это не сдаваться, пытаться исправить то, что натворила.

— Иван…

— Лена, — устало тянет, отодвигаясь от стола, — ты скомпрометирована. Ты в разработке. О какой помощи ты говоришь?

— Я жила с ним, Иван, я спала с ним. Никто из вас, никто не знает его больше меня.

— Так какого х*я ты не вычислила его до того, как он убил мою жену?

Один взмах — и все со стола летит на пол. Я вижу все как в замедленной съемке, но увернуться не успеваю. Папка с жестким металлическим краем летит мне в лицо, вспарывая кожу.

Охаю, прикладываю к щеке ладонь и морщусь от сильной боли.

— Доронин, — шепчу, встречаясь с ним взглядом, и только тогда он впервые за сегодняшний вечер по-настоящему видит меня.

— Лена, — встает, взъерошивая волосы, хватает охапкой салфетки, лежащие на тумбочке рядом с электрическим чайником, и протягивает мне.

Удар вышел сильным, я хватаю бумагу, вытирая кровь. Иван так спешно отдергивает руку, боясь коснуться меня, что я ощущая себя вываленной в дерьме.

— Я не прокаженная, Ваня. Ты можешь сколько угодно мне не верить, но я не знала, кто он на самом деле.

— Я больше не возглавляю группу. Меня временно отстранили.

В голосе едва скрываемые боль и раздражение. Доронин снова непроизвольно сжимает кулаки, глубоко вдыхая, и отворачивается, боясь не сдержаться.

Я тоже боюсь: щеку жжет, а кровь никак не остановится. Болит скула, и завтра кожа расцветет фиолетовыми подтеками синяка.

Поднимаю папку, мельком заглядывая на подпись, и застываю, парализованная подписью.

Замятин Адам Михайлович.

— Вы установили его личность?

И не дожидаясь ответа, заглядываю внутрь.

Папка, несмотря на внушительную корку, почти пустая, только несколько черно-белых фотографий паршивого качества и три листа машинописного текста.

Пробегаюсь по ним, стараясь запомнить как можно больше из прочитанного, но все равно то и дело приходится возвращаться к предыдущей строке: образы из памяти нагло выталкивают действительность, заставляя окунаться в прошлое.

В то время, когда Адам был для меня Антоном. Любимым человеком, а не убийцей. Ласковым любовником, а не жестоким маньяком.

Теперь мне приходится узнавать его заново, знакомиться с отвратительной сущностью, скрывавшейся за образом мужчины мечты. И этот процесс мучительно-болезненный, вскрывающий изнутри прямо без анестезии.

Дышать тяжело.

— О нем мало, что известно. Запросили документы из воинской части, где он служил, но они потерялись по дороге. Пи**ц. Даже отпечатков в базе нет. Человек — невидимка, который числится пропавшим без вести почти десять лет. Даже могилка есть, кто-то постарался.

— Он сам себя похоронил, — разглядывая снимок с мраморным памятником, произношу тихо.

— Адам тебе это говорил? — голос Ивана приобретает нотки металла. Он ждет, ждет хоть какого-нибудь следа, чтобы зацепиться, но его нет.

— Нет. Анализирую его поступки. Думаю, он не преминул бы возможностью приходить на могилу, приносить дорогие цветы.

— Думаешь, стоит установить там охрану?

— Ты хочешь взять меня в следственную группу? — отвечаю ему вопросом на вопрос. Мы смотрим друг другу в глаза, и сейчас сложно поверить в то, что мы когда-то с Иваном были влюблены друг в друга. Что он залезал ко мне на балкон третьего этажа, сжимая в зубах букет с сорванными на соседней клумбе цветами, и прятался под кроватью от моего отца, когда тот решил зайти на шум в комнату.

— Я не исключаю возможность, что ты все еще на его стороне.

Слова могут ранить, словами можно убивать. Доронин своими вскрывает едва зажившие раны, заставляя их кровоточить еще сильнее.

— Установи за мной слежку, вызови на полиграф.

— Ты можешь его обмануть.

Могу. И он это прекрасно знает, а потому не верит мне, но в глубине души — хочет. Иначе не было бы столько времени рядом с ним Ани Басаргиной, не разговаривал бы он со мной сейчас. Призрачная надежда — последнее, что нам остается.