Я не хочу свободы

Глава 2.1.

— Привет, это Аня Басаргина.

Ее звонок для меня неожидан, и я отвечаю на ее торопливое приветствие только после короткой паузы:

— Привет.

Номер Ани сохранен в контактах телефона, но она продолжает называть себя всякий раз, когда звонит мне, точно я могу не узнать ее.

— Я хотела бы поговорить с тобой. Когда мы сможем увидеться?

— Приезжай в любое время, я сегодня в офисе.

Диктую ей адрес и прощаюсь. Удивительно, что первый шаг снова делает она, а не я. Но в тоже время, только у Ани есть связь с Адамом, и возможно ей есть о чем мне рассказать.

До ее прихода навожу порядок в кабинете: с сожалением убираю ненужные теперь папки с материалами по обучению. Мне всегда нравилось преподавать, гораздо больше, чем тестировать сотрудников перед приемом на работу. Там я чувствовала себя нужнее, особенно когда недоверчивое выражение лиц на первых занятиях сменялось в конце на искреннюю благодарность.

Когда Аня, постучавшись, заходит, я не сразу понимаю, что в ней изменилось. Волосы уже отросли и теперь топорщаться по-совиному на ушах, придавая ей трогательности. Девушка уже не кажется больной, как в первые наши встречи: аккуратная рубашка, заправленная в юбку, туфли, маленькие сережки в ушах. Прохожие скорее примут ее за экстравагантную барышню, чем за выпускницу психбольницы.

Но самое главные перемены— в глазах. Затравленное выражение отступает, и на смену ему приходит озабоченность.

— Как ты?

Вопрос, адресованный мне, заставляет сжаться сердце.

О личном говорить очень больно, и сейчас мы меняемся с ней ролями. Если раньше я пыталась вскрывать нарывы, то теперь скальпель в ее руках.

— Хорошо.

Я растягиваю губы, но знаю, что улыбка не доходит до глаз. Аня подбирается ближе, садясь рядом, на свободный стул, и вдруг касается моей щеки своей ладонью. Пальцы у нее чуть влажные, шершавые, и почему-то напоминают касание кошачьего языка.

— Я не хотела, чтобы он меня выбрал. Это неправильно.

Я киваю, позволяя ей гладить свое лицо, точно она изучает его по миллиметрам, чтобы запомнить до деталей. Прикосновения не интимны, Аня пытается помочь, и делает так, как умеет она. Через контакт.

— Он вообще… неправильный. Ты расскажешь, что он говорил тебе тогда?

Мне не дают прослушать записи с ее опросами, копию протокола я тоже не получаю. Кроме бесконечных вопросов, задаваемых следователем и того, что удалось прочитать в папке, брошенной Иваном, никакой информации.

Недоверие, помноженное на незнание, заставляет чувствовать себя. И это тоже гнетет.

— Да.

И она держит меня за руки, сжимая своими тонкими пальцами мои, пересказывая до деталей тот день, когда в ее квартире объявился Адам.

Иногда Аня останавливается, поправляя саму себя, и мне кажется, что в те моменты шептуны ей подсказывают то, что не сохранилось в ее памяти, но намертво отпечаталось в их.

Когда девушка доходит до разговоров с Адамом обо мне, хочется выдернуть руки, отвернуться, вскочить, но я заставляю себя сидеть с выпрямленной спиной.

Я — всего лишь пустышка, которая хвалилась ему своими достижениями, а на практике убийце легко удалось обвести меня вокруг пальца.

Я раскрывала ему душу, а он смеялся, направляя меня по указанному им пути. И только сейчас, анализируя все его слова, я понимаю, насколько была слепой.

— Он плохой, — говорит Аня, — отравленный.

Я киваю, ощущая предвестники депрессии. Нужно срочно занять себя чем-то, пока я снова не провалилась в то болото, в котором была десять лет назад. С бессонницей, апатией, отсутствием аппетита. С транквилизаторами.

— Он больше не объявлялся?

— Не считая той картины, которую прислал после побега из больницы, — нет.

— Чем ты сейчас занимаешься?

Она улыбается, и у меня на сердце становится хорошо. Сколько раз я вообще видела улыбку на лице этой девчонки? Дважды?

— Упаковываю подарки. Мама хотела, чтобы я вышла на другую работу, но мне она очень нравится. Ко мне не приходят несчастливые люди, только те, у кого праздник. Два дня работаю, два отдыхаю, — она прикрывает ладонью глаза и вдруг начинает шептать: — представляешь, в этом торговом центре, где я работаю, весь потолок в бабочках. Ярких, больших. Они подвешены на железные тросы, и их так много, что не видно неба в витраже над ними. Я голову стараюсь не поднимать, чтобы их не видеть.  

— Ты не хочешь сменить место, раз они тебя напрягают?

— Нет, — мотает головой, — если не смотреть, то и не увидишь, правильно?

Я киваю, не находя ответа. С ее логикой тяжело поспорить.

— Как у вас дела с Иваном?

Я не верю в их пару, не верю, но это мои проблемы. Ивану сейчас тяжело одному, и вполне возможно, что в Ане он найдет утешение. Едва услышав его имя, она расцветает:

— Мы иногда видимся… Редко, у него много работы. Но Ваня так волнуется за меня, особенно когда я возвращаюсь после работы поздно домой. Несколько раз он приезжал меня встречать, — видимо, что-то все-таки проскальзывает на моем лице, потому что она продолжает, — думаешь, я сейчас похожа на влюбленную дурочку, которая не понимает, как все обстоит на самом деле? Возможно. Возможно, мы никогда не будем вместе, и как только он отойдет от смерти своей жены и поймает маньяка, я больше его не увижу. Но до тех пор, пока я нужна ему, пока я способна ему помочь, я буду пользоваться каждым моментом, каждым. Лучше жалеть о сделанном, правда?

— Ты молодец, Аня, — невозможное сочетание наивности и мудрости обезоруживает.

— А ты, Лена, жалеешь о том, что у тебя было с Адамом? С Антоном, — поправляется она.