Я не хочу свободы

Глава 3.2

Полоска света, исходящая из ванной комнаты, перечеркивает темноту коридора пополам.

Я захожу осторожно, не снимая обуви, сжимая в руках ключ от квартиры. Вторые такие же после смены замков остались только у одного человека, и я очень надеюсь, что это именно он.

— Папа?

Отец выглядывает из ванной, щурясь, когда я включаю лампу в коридоре. Рукава рубашки закатаны до локтей, лицо мокрое. Умывался, смывая что-то неприятное. Что-то, увиденное в моей квартире.

— Привет.

— Что случилось?

Не вижу смысла тянуть с вопросами, да папа и сам ждет момента, чтобы не держать в себе:

— Опять?

В руках его банка с таблетками, и я облегченно выдыхаю:

— Пап, это триптофан. Безобидная добавка.

— И для чего она тебе?

— Повышает уровень серотонина, — забираю баночку с надписью «5-НТР» из его рук, — в Штатах они продаются в супермаркетах, пап. Это безобидный БАД.

— Безобидных лекарств не бывает, — все еще не сдается он, — я видел на полке еще несколько упаковок, новых.

— Тебе не кажется, что я уже взрослая и сама разберусь с лекарствами?

Мы стоим очень близко, но папа пока не готов позволить мне себя обнять. Нахмуренный лоб пронизывают глубокие росчерки морщин. Расстегнутый ворот показывает, что дышать было тяжело, слишком близко к сердцу принял свою находку.

— Не переживай, пап, все под контролем, — я первая прижимаюсь к нему, чтобы напряжение отошло, чувствую, как ему это необходимо.

Он стоит, точно деревянный, но постепенно плечи опускаются, а ладонь с жесткими мозолями ложится мне на спину, похлопывая под лопатками. Скупой жест, но безошибочно доказывающий, что папа мне поверил. Отошел.

— Будешь чай? Я квартиру смотрела.

Прохожу на кухню, щелкаю кнопкой электрического чайника, мою руки, заглядываю в холодильник.  Порадовать его нечем, но пару бутербродов сделать смогу. Достаю хлеб, колбасу, сыр, отрезаю порядком заветренные края. Засовываю все в микроволновку, чтобы скрыть непрезентабельный вид продуктов, и молча наблюдаю, как крутится, подсвечиваемая лампой, тарелка с едой.

— Что за квартира? — усаживаясь за стол, спрашивает отец.

Я поворачиваюсь к нему, улыбаюсь. Папу я люблю, и иногда мне кажется, даже сильнее, чем маму. В детстве я ждала его прихода с работы, наблюдая за тем, как двигается стрелка. Часы после садика и до его возвращения были самыми скучными: мама варила, убиралась, гладила бесконечно белье, но на меня времени не хватало никогда.

Зато, когда папа заходил в квартиру, все менялось: я помню это счастливое ощущение, рождающееся где-то в животе и поднимающееся выше, к горлу, когда от переполняющих эмоций трудно связать и пару слов. Как его ладони, всегда в шершавых мозолях, подхватывают подмышками, сажают на шею, бережно прижимая за щиколотки.

Запах папиного дегтярного шампуня всегда ассоциируется с чем-то теплым, светлым, родным. Он и сейчас не изменяет своим привычкам.

— Хочу поменять.

— Эта же совсем новая, — удивления почти не слышно в интонациях. — Это из-за него?

Папа видел Антона, и, пожалуй, он оказался единственным мужчиной в моей жизни, которому удалось получить одобрение от отца. И теперь, я знаю, он казнит себя за это не меньше, чем я.

Даже больше.

Я знаю, чего он боится на самом деле. Что Адам доберется до меня.

Я и сама этого боюсь, хотя понимаю умом: вряд ли теперь я представляю для него хоть какую-то ценность. Все, что можно было с меня взять, он уже взял.

— Да, — отвечаю коротко, показывая, что не намерена развивать тему.

— Сучий потрох! — удар кулаком об столешницу заставляет подпрыгивать тарелки и чашки, издающие жалобный, писклявый звук. Я беру тряпку, протирая лужицы чая: слишком много налила. — Убью его собственными руками, если он подойдет к тебе хоть на шаг!

— Пап, я ему не нужна, успокойся.

И мне сейчас жутко от своих слов: я бы хотела быть нужной Антону. Не Адаму, не убийце и маньяку, а тому человеку, которого я знала и любила. Но, к сожалению, один из них не может быть отдельно от другого.

Баночка, стоящая возле рук отца, становится еще желаннее, но до таблеток я доберусь только после его ухода.

Он еще несколько минут распинается на тему того, что смог бы сделать с Адамом, попадись тот на его пути, а я молюсь, чтобы такого никогда не произошло.

Слишком сильный соперник, чтобы отец смог его одолеть.

Я беру стул и сажусь ближе к папе, кладя голову ему на плечо. К еде он так и не притрагивается, зато затихает, словно кончился запал.

— Мама переживает, спрашивает, как ты. Когда появишься?

— На днях. Почему она сама не приехала?

— Устала после работы.

— Понятно, — слегка разочарованно отвечаю я. В этом вся мама: занятой домашними делами, ей кажется, что она отдает всю душу в уход и заботу, но это не ценится, никогда не ценится. Согревает ведь не глаженное покрывало на постели, греют объятия, такие, как дает отец. Но она не умеет иначе, и переделывать ее в возрасте пятидесяти пяти лет  — занятие, заранее обреченное на провал.

— Завтра приезжай, — интонации чуть жестче, но не приказывающие. Я закрываю глаза, устраиваясь поудобнее:

— Договорились.

До родительского дома минут двадцать, если нет пробок. Можно забрать маму с работы, но тогда у нее собьется весь запланированный режим: магазин на остановке, почта, аптека, — и она весь вечер будет чувствовать себя расстроенной, не выполнившей обязательной программы.

К черту.

Папа сидит еще полчаса, после чего начинает собираться.

— Не пей таблеток, — напоследок еще раз напоминает он, добавляя суровости во весь свой облик. Я улыбаюсь ему, гладя по пятнистой коже рук: