Я не хочу свободы

Глава 4.2

Дома у родителей пахнет жареной курицей с чесноком и картошкой.

Я разуваюсь, чувствуя, как во рту скапливаются слюни: мамино коронное блюдо, настолько же вкусное, насколько жирное, но папа любит его, да и я тоже.

Отец помогает мне раздеться: забирает пальто из рук, заботливо вешает его в шкаф, протягивает мягкие, пушистые тапочки.

— Мой руки и марш на кухню.

Мама даже не выглядывает: хлопочет вокруг стола, расставляя приборы, точно нет ничего важнее тарелок-ложек-вилок.

— Мам, помочь? — я знаю, не согласится, но не спросить не могу.

— Садись, садись, — на миг, когда я занимаю свое любимое место в углу,  наши с ней взгляды пересекаются, — и снова к сковороде, спешно накладывая нам с отцом, пока не остыло.

Следующие двадцать минут мы едим молча. Папа не любит разговоров за столом, только вместе с чаем или под рюмку, а пока тарелки не опустеют, рта попусту не открывать. Мамина еда знакомо-вкусная, домашняя, и я с удовольствием съедаю все до крошки, ничуть не огорчаясь царящей тишине. Она родная, ненавязчивая, расслабляющая.

— Еще? — готовая снова подорваться, мама привстает, замечая, что я доела.

— Сиди, пожалуйста.

Чай я наливаю сама, на миг забывая, что плита у родителей газовая и ее надо разжигать. Щелкаю пьезо-зажигалкой, поднося кончик к конфорке, чтобы подогреть чайник. Старый, пузатый, из бабушкиных запасов, которым она не разрешала пользоваться, пока старый окончательно не рассыпался. Надо же, до сих пор живой. Чайник, а бабушки уже давно нет.

Расставляю чашки с блюдцами, остальное все равно делает мама, будто нарочно игнорируя наши просьбы. Не сидится ей на месте, когда кто-то другой работает.

— А теперь рассказывай, как у тебя дела, — громко дуя на чай, начинает папа.

— Отлично, — улыбаюсь вполне искренне, — сегодня выставила свою квартиру на продажу. Завтра должны прийти первые покупатели.

— Хорошая же квартира, жалко, — горестно вздыхает мама, подпирая голову кулаком. У нее очень красивые пальцы, с ногтями правильной формы. Я перевожу взгляд на свои — такие же. Вот и все, что в нас есть похожего.

— А будет еще лучше. С мансардой, на верхнем этаже. Двор закрытый, с парковкой проблем нет. До работы близко.

Мы еще минут пятнадцать обсуждаем недвижимость, переключаемся на мою работу. Я умалчиваю о том, что больше не преподаю: из всего, чем я занималась, мама особенно трепетала перед этой работой.

Папа, наконец, поднимается:

— Пойду в зал, телевизор смотреть. Секретничайте, девчонки.

Но секретничать нам не о чем. Я мою посуду, пока мама укладывает в пластиковый контейнер еще одну порцию — мне с собой, домой.

— Не привезла те, которые я тебе в прошлый раз давала?

Я мотаю головой, — всегда их забываю. Знаю, что она недовольна, но молчит. Пойдет и новые купит, не дожидаясь, пока я вспомню.

— Как вы, все-таки,  с отцом-то похожи, — вздыхает она, вытирая стол. Не горестно, факт констатирует, — я тебя носила, рожала, а от меня ничего. Как под копирку — вылитый папа, даром, что девчонка.

— Ты как ксерокс, мам, — по-доброму отвечаю ее, расставляя тарелки сушиться на полотенце.

Почему-то ее всегда задевает, что я папина дочка. Я пытаюсь понять, в чем причина, но мама так прячется глубоко в свою ракушку, состоящую из домашних дел, что до правды не докопаться.

— Лишь бы счастливая была, — бормочет она, украдкой вытирая слезы. Думает, что я не замечу, но я всегда вижу. Подхожу сзади, обнимая ее за плечи, и с удивлением в который раз осознаю, что она становится ниже меня. Раньше мне казалось, что мы с ней одного роста, и руки еще помнят эту разницу.

— Все хорошо, мам, все хорошо.

Она хлопает меня по ладоням, стесняясь выражать свою нежность. В этом их с отцом трудность: не умеют они показывать любовь, стесняясь демонстрировать чувства. Впрочем, среди их поколения это отнюдь не редкость.

— Он не объявлялся? — прикрыв дверь, спрашивает шепотом, чтобы отец не услышал.

— Слава богу, нет.

— Может, и не он вовсе? Как думаешь?

Я смотрю на нее с удивлением — ну откуда у мамы в голове такие мысли? С чего бы ей идеализировать Антона? Чтобы мне легче казалось?

— Мам, он убийца, — на последнем слове спотыкаюсь, говорить такое ей неприятно и жутко как-то. — Это ты у меня такая добрая.

А она рукой только отмахивается на эту фразу, но это действительно так. Трудясь соцработником, мама весь день носится по квартирам, зная историю каждого своего подопечного, всей душой болея за тех, кому помогает. А уж сколько вещей она для них вынесла из дома — не пересчитать, но так надо. Так мама чувствует себя нужной, компенсируя то, что мы ей не додаем.

— А таким хорошим казался, — не желая отходить от этой темы, продолжает она, а я лишь вздыхаю. Говорить об Адаме болезненно-неприятно, и сожаления о том, какая мы с ним красивая пара, лишь только добавляют горечи.

Я открываю дверь, выходя в зал, где отец сидит возле телевизора, сложив ноги на пуф. Занимаю место с ним рядом, устраивая голову на его плече, смотря местные новости. Впервые за долгое время, и лучше бы этого не делать. От печальных новостей по «чрезвычайке» становится грустно, и я просто закрываю глаза, потихоньку засыпая.

— Тебе завтра рано на работу?

Я мычу отрицательно в ответ.

— Может останешься тогда?

— Угу, — не меняя позой соглашаюсь с отцом. Перспектива выйти на улицу, в холод позднего осеннего вечера, и сесть за руль машины пугает.

— Ну, Тань, точно «сонный диван», — слышу голос отца сквозь дрему, а после ощущаю, как мамины руки накрывают меня одеялом. — Опять на нем вырубилась.